Виктор Кузнецов

"Нет повести печальнее на свете..."


 

По пыльной дороге навстречу подпрыгивающей полуторке несется ватага чумазых ребятишек. Для взрослых это дети местных узбеков, казахов и эвакуированных из европейской России, с Кубани, с Украины. Мы же делимся по силе, росту, ловкости, умению отличить “студебеккер” от “ЗиСа”, сержанта от старшины, танк от тягача или танкетки, “ястребок” от “кукурузника”.  А вовсе не по тому, как оказались наши матери в маленьком поселке Головной Узел при электростанции на реке Чирчик – на границе между Узбекистаном и Казахстаном.

 ...В родильном отделении поселковой больнички – в той самой палате, где получили койку и мы с мамой, – умерла   молодая женщина, из эвакуированных. И акушерка-узбечка, муж которой тоже воевал тогда, многодетная (как большинство женщин ее народа), забрала моего ровесника в свою семью. В войну роженицы умирали чаще, чем сегодня. Пенициллин еще до нас не дошел, белый стрептоцид тоже. А красный, токсичный, был дефицитен – как и сульфидин. Об истощении – физическом и нервном – говорить не приходится. Не раз еще выносили из барака окоченевшие женские тела. Ум и сердце многодетной узбечки и на миг не усомнились в том, что орущие сморщенные комочки – ее дети. Хотя появились они на свет от русских, украинок, евреек или казашек. И она делилась с приемышами всем: ложкой каши, каплей молока, а когда подрастали - куском жмыха или лепешки. Потеснив родных детей и стариков-родителей, поделилась кровом – в своей “однокомнатной” глинобитной кибитке.

Но не только осиротевших детей подбирали в Головном Узле. Забирали и малышей, имевших родителей. Не знаю точно, сколько ребятишек пропало там за все годы лихолетья – сколько мальчиков и сколько девочек, сколько годовалых и сколько двухлеток. Мама, привязывавшая меня под окном своего амбулаторного кабинета, до конца дней своих не забыла тогдашнего страха. Органы НКВД, “обезвредившие” столько “агентов”, “наймитов”, “вредителей”, тут оказались беспомощными. И в нашем поселке, и в соседних дети продолжали исчезать. Пока кто-то случайно не обнаружил в начинке пирожка с ливером крошечный розовый ноготок. Куплен пирожок был у двух бойких торговок – матери и дочери, прибывших в Головной с первой партией эвакуированных. И надкушен прямо на улице...

Поселок походил до этого на единую дружную семью – общие тяготы сплачивают. Жили, доверяя друг другу во всем. И радости, и беды были общими. Теперь все рухнуло. Водитель полуторки дедушка Карим больше не катал нас. Медсестра Полина Бордунова прекратила читать вслух книгу “Два капитана”. Санитарка Урие Бекирова больше не раздавала сладкие шарики патоки и не рассказывала чарующую сказку (всегда одну и  ту же) про заколдованного принца Зигфрида. Хотя еще на днях так похоже изображала лебедей Одетту и Одилию. Санитаркой Урие стала недавно – в родном Симферополе она была примой-балериной...

Только всеобщее ликование 9 мая 1945 года вновь объединило людей. Но уже ненадолго: одни вернулись к себе в Воронеж или на Кубань, другие – перебрались в Алмалык, в Газалкент, в Чирчик: туда, где появилась работа.   

 Отец, вернувшись с фронта, работал военврачом в лагере военнопленных – в соседнем поселке Верхнекомсомольский. В сумерках к нашему бараку подъезжали два всадника: отец и сопровождавший его санитар-японец. Пленный тут же уезжал, отцова лошадь трусила за ним на привязи.

За поселком у рощицы тутовых деревьев врастали в землю танкетки, прибывшие на ремонт еще до победы. Правее - обнесенная колючей проволокой зона, где “Чирчиксельмаш” возводил новые корпуса цехов. Видны копошащиеся на стройке люди в одинаковой робе, бывшей некогда формой армии императора Хирохито, – со срезанными погонами и знаками различия. Играя во дворе, подражаем японцам, поднимающим тяжелый груз:

 - Цей-ни (раз-два)! Взяли!

  А кто-нибудь обязательно выкрикнет под общий хохот:

 - Супа-сибо! - и примется кланяться в разные стороны.

 - Работают, как на себя, - говорили взрослые (не про нас, конечно). - Стараются. Думают, наверное, домой быстрее отпустят. Бедолаги!

 - Непременно отпустят, - уверял Ефим Аронович, пожилой зубной врач. - Япония не принесла такого горя, как гитлеровцы.

 А санитарка Урие Бекирова возражала:

 - Никого никуда никогда не отпустят!.. Ну, эти-то хоть воевали против нас...

Пацаны постарше швыряли через ограждение куски лепешки или початки кукурузы. Поймавший кланялся в их сторону и обязательно делил лакомство поровну на всех своих товарищей.

 При лагере были сапожная, швейная и мебельная мастерские, где шили платья и обувь для жен начальства и делали хорошую мебель. Комод, диван, юбки и войлочные бурки видел я в квартире начальника лагеря. И мне однажды сшили там шелковую полосатенькую рубашку. Я в ней в первый класс ходил. Мама говорила – скроили из лоскута, годного разве что на пару носовых платков.

Работала там и парикмахерская, где клиента укладывали на высокий топчан (“Как на гильотину”, - говорил отец) и брили лежачим. Левая рука мастера шевелила клиенту нос, а правая – снимала бритвой ароматную пену. Всегда брившийся там капитан не позволял трогать себя за нос, но торопил парикмахера, глядя в потолок:

 - Скорее, скорее... Хаяку!

 ...В лазарет заболевшим друзья принесли миску ароматно пахнувшего мяса.

 - Откуда курица? - спросила медсестра.

 - Блюдо из черепахи. Отведайте!

 С тех пор черепаховые суп и жаркое больные ели регулярно. Поскольку черепахи на территории зоны попадались нередко, начальство решило сократить пленным норму мяса.

 - Это несправедливо, - заявили присланные пленными делегаты.

 Отец, как вспоминала мама, поддержал их, ведь питательный бульон помогал перебороть малярию.

Японские препараты использовались и в поселковой амбулатории. Порошок антисептин в аккуратном тубусе помню и я: присыпанные им ссадины и царапины затягивались почти мгновенно.

Красивые вещи, появившиеся у нас в те дни, – деревянные (из крепчайшего бука) башенка с танковыми часами, копилка для монет и письменный прибор – стали гордостью семьи на долгие годы. Гости восхищенно рассматривали чернильницы, подставку, перьевые ручки, футляры для спичек и перьев.

- Великолепно. Изумительная, филигранная работа... Мастер делал! Откуда это у вас? - спрашивали всегда.

Мама, а затем и мы, дети, с гордостью отвечали:

 - Японцы подарили, военнопленные. Перед отъездом домой. Папе - на память.

 ...Поздняя осень 1947 года – ноябрь или конец октября. В вечерних сумерках спешим с мамой в Чирчик на станцию. Состав (множество товарных вагонов-теплушек и один пассажирский) подан на первый путь. Он повезет пленных во Владивосток – их отправляют на родину. Урие оказалась не права – японцев продержали в плену чуть больше двух лет (крымских татар не отпускали куда дольше). Погрузка завершена: пленные и солдаты охраны в теплушках, сопровождающие – в пассажирском. Офицеры заняли места, и вышли прощаться с родными. На перроне людно, все стоят группками. Только медсестра Нина ходит одна, бледная, опухшая от слез, и всматривается в приоткрытые двери теплушек.

- Эшелон отправляется, - объявил репродуктор. - Будьте осторожны.

И состав медленно поплыл в клубах выпущенного пара. Из теплушек выглядывали раскосые лица – улыбающиеся, счастливые, искрящиеся. Потом мелькнули страдающие глаза, и Нина, сорвавшись с места, побежала за ними. Она не отстает от поезда, пытаясь дотянуться до печально машущей руки японского солдата.

- Мама! А зачем бежит тетя Нина? - спрашиваю, но мать не отвечает. Ее душат слезы. Плачут многие женщины на перроне...

Домой возвращались на самосвале. Обессилевшую Нину Ефим Аронович усадил в кабину. Туда же втолкнули и его. Остальные взгромоздились в металлический кузов, обросший цементом. Держась руками за его выступы, сидел я на корточках между мамой и Урие Бекировой. И слушал. Было нестерпимо жалко Нину, о которой шел разговор. И в кромешной темноте по моим щекам текли слезы.

- Пленный этот, - рассказывала Урие, - попал в лазарет, где Нинка ему и приглянулась. Он ей – тоже. Паренек умный, по-русски быстро научился понимать. И мастер отменный. Это он подарил доктору свои изделия из дерева! Доктор посоветовал им с Ниной подать прошение в Верховный Совет Швернику. И текст помог составить. Они просили разрешить им пожениться, а ему – остаться у нас. Не позволили. Тогда стали просить разрешить ей уехать в Японию. Тоже отказ!.. Что за дурацкие правила? Почему нельзя им любить друг друга?

Тише, Урие! Не кипятись, ради Бога, - тянет ее подруга Нины Полина Бордунова и сама начинает рассказывать. - Мы пришли, когда еще шла погрузка. Конвой хоть и не отходил, не отгонял нас. “Товар-риси командир-ры! - умолял он. - Мирросердия прошу! Отпустите ее со мной! Не жить мне без нее”. Конвойный-то и отвечает: “Кабы я решал, неужто не разрешил бы вам?!”

Отец, сопровождавший японцев, вернулся через полтора месяца. Во Владивостоке вместе с начальником эшелона он сдавал военнопленных по списку. И хотя умерших в пути (как, между прочим, и в лагере) у отца не было, двух человек эшелон все-таки не досчитался. Исчезли парень, влюбленный в медсестру Нину, и его товарищ. Побег обнаружился после Байкала. Как беглецы ушли из теплушки, везущей к родимому дому, не знает никто. Кроме них самих – если, конечно, они еще живы... Ребята, так считал отец, давно задумали побег. И ушли в Бурят-Монголию, где надеялись затеряться среди местного населения...

Добрался ли пылкий Ромео с острова Хонсю или Сикоку до Головного Узла и отыскал ли Нину? Мне это кажется маловероятным, уж очень суровые были времена. Беглецов, скорее всего, схватили...

Большинству его товарищей сегодня, конечно, уже больше семидесяти. Но те из них, кто живы, помнят, не сомневаюсь, Узбекистан, стройку завода сельхозмашин, чирчикский перрон… Может быть, помнят и военврача майора Кузнецова – высокого, худощавого, сероглазого, любителя шуток и прибауток, доброго и отзывчивого. Помнят и русскую девушку-медсестру, ради которой японский юноша бежал из эшелона, везущего его к родимому дому... А раз так, то, надеюсь, отзовутся! И расскажут о своей дальнейшей судьбе.

 


Это интересно!

Николай Довгай

Какими мы уже не будем, повесть

Александр Карле

Орион, рассказ

Игорь Круглов

Достали, стихи


 


Это интересно!

Николай Довгай

Человек с квадратной головой, рассказ

Лайсман Путкарадзе

Веснячка, рассказ

Вита Пшеничная

Наверно так в туманном Альбионе, стихи


 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


 

Рассылка новостей Литературной газеты Путник

 

Здесь Вы можете подписаться на рассылку новостей Литературной газеты Путник и просмотреть журналы нашей почты

 

Нажмите комбинацию клавиш CTRL-D, чтобы запомнить эту страницу

Поделитесь информацией о прочитанных произведениях в социальных сетях!


Яндекс цитирования