Николай Довгай

Ключевая фигура

Окончание

 

Ключевая фигура, повесть, окончание


 

Глава пятая

У лужи

Отобедав в столовой №37, Малышев решил ехать на завод и уже нигде больше не задерживаться. Но, проехав несколько кварталов, все-таки надумал, на свою голову, заскочить по пути к луже. Ему хотелось убедиться в том, что скорая помощь забрала того бедолагу.

Однако бедолага по-прежнему лежал на месте.

Что было делать? Оставлять его околевать в холодной воде?

Михаил проторчал около пьяного еще минут десять, надеясь, что скорая помощь вот-вот подъедет, но никто не приезжал.

Разумеется, он и не ожидал, что они примчатся сюда, сломя голову, скрипя на поворотах тормозами и завывая сиренами. Но за время, истекшее после его телефонного звонка, можно было уже добраться и на волах.

Видя, что от государственных струкрур толку нет никакого, Малышев решил, хотя бы, вывести несчастного на сухое место. Насобирав на обочине камней, он стал прокладывать, с их помощью, путь к пьянице. Балансируя на камнях, он добрался до потерпевшего и, склонясь над ним, потряс за плечо:

– Эй, земеля, вставай!

Пьяница разлепил веки.

– О, Мишка! – прорычал он.– Пр-ривет!

Откуда пьяный мог знать его имя? Скорее всего, он его с кем-то спутал.

– Давай, давай, братуха, поднимайся, а то простынешь,– с добродушной улыбкой сказал Михаил, и потянул незнакомца за локоть. – Ну! Опля! Оп!

С превеликим трудом ему удалось поставить пьяного на ноги.

Вывести его из лужи оказалось не так-то легко. Пьяного водило в стороны, как карася на крючке. Пытаясь удержать его, Малышев соскользнул с камней и оказался по щиколотки в грязи. Когда они вышли на твердую почву, в горле у Михаила першило, и он поймал себя на мысли о том, что теперь-то уж наверняка схватит простуду и сляжет в постель.

Усадив пьяного у телеграфного столба, он стал обмывать испачканную обувь. Он уже вымыл один туфель и принялся за второй, когда за его спиной раздался шум подъезжающей автомашины. Он обернулся и увидел скорую помощь. Дверь приоткрылась. Из нее выглянул человек в белом халате.

– Это вы скорую помощь вызывали? – окликнул он Михаила.

– Я! Я! – радостно закивал Михаил.

Так и не домыв второй туфель, он двинулся к врачу. Им оказался человек средних лет с угрюмым лицом, излучающим почти физически осязаемые потоки меланхолии. За толстыми линзами очков поблескивали водянистые настороженные глазки.

Врач выбрался из машины. Следом за ним вышла молоденькая медсестра, и Малышев сразу отметил, что ножки у нее были просто великолепны.

– Ну, где больной? – спросил врач.

– Там, под столбом сидит,– сказал Михаил.

Впрочем, больной уже не сидел, а лежал на боку, неестественно скрючившись и подогнув под себя ногу.

Под водительством Малышева, медики приблизились к пьяному. Михаил перевернул его на спину и похлестал по щекам:

– Эй, земеля! Очнись! К тебе доктор приехал!

Алкоголик расплющил очи.

– А... Эт-то ты, зверь,– вымолвил он заплетающимся языком. – Н-ну, ты и зверь... Н-ну и зверюга...

Михаил потянул его за руку.

– Давай, вставай, браток.

– А ты зверь... зверь ... – бормотал пьяный. – Ну и волчара...

Малышев поставил пьяного на ноги, удерживая под локоть.

– Или я не прав? – пьяный попытался потрепать Михаила по щеке.

– Прав, прав,– сказал шофер.

– Вот то-то и оно... Ты волк. Запомни это. В-волчара! Все люди – звери. С-серые волки... И я волк... И ты – волк. И он волк,– пьный небрежно махнул на врача. – Все волки! Человек человеку – кто? А? Кум? Брат? Сват? Н-не... ш-шалишь... Он – во-о-лк. Я внятно излагаю?

– Вполне.

– Ну, я-то, положим, свинья,– продолжал развивать свою концепцию алкоголик. – Свинья и есть... Эт-т мне известно... А ты – волчара... ух, волчара! – пьяный сделал попытку поцеловать шофера.

– Не понял,– строго хмуря брови, сказал врач.– Вы зачем скорую вызывали?

Малышев довольно глупо улыбнулся:

– К пациенту.

– К какому еще, черт возьми, пациенту? Он же пьян!

– Кто? Я? Пьян? – пьяный удивленно выпучил глаза. – Мишка, а это что за зверь?

– Это доктор,– пояснил Михаил, размышляя о том, что с такой мрачной физиономией врачу следовало бы работать в похоронной команде.

– Кто? Док-тор? – пьяный обалдело выпучил глаза. – Ай-болит?

Похоже, в голове у него произошло короткое замыкание.

– Огонь! – вскричал пьяница и нанес неожиданно хлесткий удар врачу в лицо. Очки хрустнули и слетели в грязь. Врач отступил шаг назад, прикрывая глаз ладонью.

– Черт... – пробормотал он.

– Владимир Иванович, что с вами? – воскликнула медсестра. – Сильно ударил?

– А... Пустяки,– сказал Владимир Иванович. – Очки... Что с очками?

Девушка нагнулась и подняла очки с земли. Она протерла их носовым платком. Малышев все еще удерживал пьяного за локоть. Он был нимало удивлен тем, что человек, не способный самостоятельно стоять на ногах, сумел нанести такой сильный удар.

– Ну что, получил? – просипел пьяница, извиваясь, словно змей. – Еще з-амочить?

– Спокойней, браток,– сказал ему Малышев. – Не шуми. И так уже натворил делов.

Медсестра протянула очки Владимиру Ивановичу. Одно стекло было разбито. Когда врач отнял руку от глаза, под ним уже проступила красноватая припухлость, обещавшая в скором времени перерасти в большой синяк.

– Черт...– сказал врач, рассматривая очки.– Разбил, с-аба-ка.

– Ничего, можно и склеить,– брякнул Михаил. – У меня в Новокаменке есть, это самое, один знакомый, так он так хорошо стекла клеит!

– Маразм... – проворчал врач. – Наташа, куда мы с тобой попали?

Медсестра озабоченно осмотрела синяк:

– Владимир Иванович, давайте-ка, я вам ранку обработаю, а? А то еще инфекцию занесете?

– Не стоит,– сказал врач. – У него же кулаки проспиртованы.

Взор Малышева прилип к медсестре - у нее была красивая фигура и просто изумительные ножки!

– А эт-то чо за к-лизма? – засипел керосинщик,– Мишка, эт-т чо за коза? Проф-фес-сионалка?

Девушка опешила. Ее лицо залила пунцовая волна негодования.

– Да как вы смеете? – вскричала Наташа. – Владимир Иванович, да что ж на них смотреть? Надо милицию вызывать!

За ее спиной раздался тягучий бас:

– Не стоит. Мы уже тут.

 

Глава шестая

Блюстители закона

Их было двое, и они приближались неторопливою походкой. Позади милиционеров виднелась машина с будкой щучьего цвета. Подойдя к месту событий, один из них козырнул:

– Сержант Сокольский.

Он обвел взглядом собравшихся. Особое внимание было уделено им медсестре и, в частности, ее ладной фигурке и стройным ножкам. Не находилась ли девушка с подобными приметами во всесоюзном розыске?

– Тэк-с... И что здесь происходит?

– Вот эти двое,– взволнованно сказала Наташа, указывая на Малышева и человека из лужи,– Владимира Ивановича избили!

– Тэк-с... Ясненько... – оптимистическим тоном произнес сержант.

Казалось, именно такое развитие событий он и предвидел. Сержант с довольным видом потер руки.

– Сперва вызвали нас,– уточнила девушка,– а потом избили врача!

– Так, так!

Милиционер подбоченился и с глубокомысленным видом вывернул ноту пяткой вперед:

– Гражданин Малышев?

– Он самый,– нехотя признал Михаил.

– Так, значит, это вы нас вызвали?

– Ну, я.

– И скорую помощь тоже вы вызвали?

– Так точно.

Сержант укоризненно покачал головой:

– Что же это вы, гражданин Малышев, вызвали к пьяному скорую помощь, оторвали врачей от такой нужной и важной работы... Доктора вот избили... Ай-яй! Нехорошо...

Он явно не принадлежал к числу богатырей. Рост – где-то метр шестьдесят сантиметров, вместе с ботинками и фуражкой. Плечи – узкие, лицо рябое...

– Да никого я не избивал,– запротестовал Михаил. – Это вот он его заметелил!

– Ага... Так значит, «заметелил» врача, как вы выражаетесь, ваш дружок?

– Какой дружок! Какой, это самое, дружок! – рассерженно возвысил голос Михаил. – Да я его знать не знаю!

– Как не знаешь? – засипел человек из лужи. – Да ты чо? Н-ну, ты и зверь! Н-ну, и волчара, в натуре! Ведь мы ж с тобой так чуд-ненько б-бух-хали! И были ж д-де-вочки! А потом ты еще принес полбанки с-самогона... Отменный, между прочим, пер-вачок. А сам слинял, а? Мне Райка и говорит: «А... где же М-мишка? Куда он, п-подевался, пьяная его рожа?» Н-ну? Чо я должен был отвечать д-дам-ме? А? Т-ты куда свалил, с-студент?

– Действительно, куда? – вставил сержант.

– Черт знает что такое,– проворчал врач. – Они, видите ли, с какими-то шалавами бухали, мне вот под глазом фингал засветили... Маразм.

– Да дайте объяснить! – вскричал Михаил.– Я этого гражданина впервые вижу! Я ехал на завод. Гляжу – он лежит в луже. И не шевелится. Так было дело, браток?

– Дай пять,– сказал браток, пьяно пошатываясь.

– Вот я и решил его выручить.

Врач усмехнулся:

– Вызвав скорую?

Шофер заулыбался:

– А что, пожарную команду надо было вызывать?

– К пьяному?

– Да откуда мне было знать, пьяный он, или нет? А, может быть, ему просто плохо стало? А если даже и пьяный – что же тогда, по-вашему, пускай околевает в луже, как собака? А если б вы на его месте оказались? А? Что тогда?

– Маразм,– сказал врач.

– Ну, почему же маразм? – заспорил шофер.– Почему же, это самое, маразм? Вот наш главный механик – царство ему небесное – такой башковитый мужик был, а тоже как-то раз лежал пьяный в луже и застудил себе почки. И через полгода умер. А прояви о нем тогда кто-то заботу, приди вовремя на помощь – и, может быть, он и по сей день, был бы жив!

– Вот что, любезный Михаил... Как вас по батюшке?

– Георгиевич.

– Так вот, Михаил Георгиевич,– сказал Владимир Иванович с вежливой улыбкой.– Вы к психиатру не обращались?

– Нет. А что?

– Вам стоит наведаться,– сказал Владимир Иванович дружелюбным тоном.– Это я вам как врач рекомендую.

– А что, есть отклонения?

– По-моему, да.

– И как? Сильно заметные?

– Да как вам сказать... Не так, чтоб уж очень... Но кое-какие аномалии обращают на себя внимание.

– А если бы я, это самое, проехал мимо этого бедолаги? Если бы я пил, курил, воровал, брал взятки и изменял жене? А? Как тогда? Признал бы меня психиатр нормальным?

– Спокойнее, Малышев, спокойней,– вмещался сержант Сокольский.– Утихомирьтесь. Вам нельзя так сильно волноваться.

Он обратился к толстяку с погонами лейтенанта:

– Ну что, будем брать?

– Обязательно,– сказал лейтенант.

Сержант махнул рукой:

– Витек! Давай сюда! Будем паковать!

Из кабины «воронка» высунулась черноволосая голова Витька. Он стал сдавать назад.

– К-ого мочить? – прохрипел пьяница, встряхивая головой.– Этого крокодила в кокарде?

– Ого! – сказал сержант. – Так, значит, опять продолжаем буянить? Нехорошо...

Он подошел к пьяному и заломил ему руку за спину. Тем временем толстяк расстегнул футляр величиной с портативную пишущую машинку, пристегнутый к ремню на поясе, и выдвинул антенну рации:

– Сокол? Сокол? Говорит Ястреб. Нахожусь на Карбышева, возле Гастранома. Здесь пьяная драка. Провожу задержание.

Сквозь шорох и треск радиопомех донесся металлический голос:

– Помощь не требуется?

– Нет,– сказал лейтенант. – Управимся сами.

Он задвинул антенну. Тем временем Витек уже вылез из машины и заломил пьяному другую руку. Человек из лужи выгнул грудь колесом:

– А! Врете, гады, не возьмете!

Он тут же получил пинок под зад коленом.

– Повыступай, повыступай тут у меня, баламут,– по-отечески ласково проворчал лейтенант. – Пятнадцать суток тебе уже обеспечены.

Он тоже не был Геркулесом. Вся его мощь – если уж вести речь о богатырской мощи – ушла в живот. Бедра оплыли, как у сонной толстухи из столовой №37. Двигался Ястреб со скоростью вышеупомянутой дамы. По всей видимости, он был столь же ловок, отважен и умен.

Между тем к месту событий стали подтягиваться зеваки. Слышались голоса:

– Что, что тут происходит?

– Вот эти двое доктора избили!

– Да ну! За что?

– Вызвали скорую и стали требовать наркотики. Врач не дает. Ну, они его и отмутузили.

Теперь уже никто никуда не спешил. У всех было достаточно свободного времени. Женщины, как представители наиболее эмоциональной части собравшихся, негодовали:

– Вот сволочи, а! Вот сволочи! Где-то, может быть, человек от сердечного приступа умирает, а эти...

– Вешать таких надо, вешать! Прямо на площади. И чтоб все видели!

–Да что вы такое болтаете? – вскипел Малышев. – Вы хоть отдаете себе отчет в том, что тут плетете?

Пьяный запел:

Не шумите, ради бога, тише:

Голуби целуются на крыше.

– Расходитесь, граждане. Расходитесь,– сказал лейтенант. – Тут нет ничего интересного. А вам, Малышев, придется проехать с нами.

– Зачем?

– Так, гражданин Малышев, садитесь в свой автобус и следуйте за нами. А не то мы сейчас упакуем и вас и поедете вместе со своим подельником.

На губах Михаила заиграла саркастическая улыбка:

– В наручниках?

– Не обязательно. Доставим и так.

– Но мне же на завод надо! Неужели не ясно? Я и так уже задержался с этим козоводом, начальство там, это самое, рвет и мечет!

– Ничего... Разберемся,– флегматично произнес лейтенант. – Протокольчик составим... Тут рядом.

– Да не могу я! Понимаете? Не могу-у! – Малышев застучал себя кулаком по груди.

– Это в ваших же интересах,– сказал милиционер.

– В моих интересах?

– Ну да... – лейтенант дружелюбно заулыбался. – Знаете, как говорят в народе? Раньше сядешь – раньше выйдешь.

 

Глава седьмая

Чудесная книжка

Представление о работе правоохранительных органов сформировалось у Малышева, главным образом, под впечатлением книг «Будни милиции», «Записки следователя», и кинокартин типа «Следствие ведут знатоки». А посему милицейский участок ассоциировался в его сознании с тем местом, где можно, ничуть не опасаясь за последствия, потолковать о жизни, излить душу перед сердобольным следователем и уж, само собой, разумеется, блеснуть эрудицией и остроумием. Личный опыт общения с сотрудниками МВД развеял эти иллюзии.

Когда Малышева с медиками (им тоже пришлось «проехать») ввели в кабинет, там вместо совестливого идеалиста Знаменского оказался некий капитан Лялько. Этот капитан Лялько идеалистом не был, остряков не жаловал, но, к несчастью для Малышева, он понял это, когда дело зашло уже слишком далеко.

Итак, за рабочим столом мирно восседал угрюмый детина с маленькими поросячьими глазками и с нездорово красным, словно распаренным в бане, лицом. Он не питал к Малышеву злых чувств. Но Малышев повел себя слишком уж вызывающе. Мало того, что этот «шоферюга» не выказал ни малейшего трепета перед самим Лялько, он, сверх того, еще имел наглость держать себя с таким независимым видом, как будто не находился всецело в его руках! Но даже и в такой ситуации работники милиции обошлись с «задержанным» очень человеколюбиво: они не выбили ему ни одного зуба, не отбили почек, не оштрафовали и не запрели в КПЗ! Эти кроткие миролюбивые парни в синих мундирах ограничились лишь тем, что предложили шоферу подписать протокол, составленный по его же собственным словам. Что же до пьяного, то с ним поступили еще гуманней: дебошир был определен в вытрезвитель, где ему была гарантирована высококвалифицированная помощь со стороны их коллег. Итак, все разрешилось самым наилучшим образом и, после выяснения всех обстоятельств «дела»» Малышев с бригадой скорой помощи был отпущен восвояси. Казалось, Михаилу оставалось лишь бурно радоваться такому счастливому исходу. (И именно так и поступил бы на его месте всякий здравомыслящий человек). Но наш герой (не даром ведь Владимир Иванович отмечал в его психике некоторые аномалии) – так вот, наш герой вместо этого лишь недовольно проворчал:

– Ну и работнички! Сидят тут, это самое, штаны протирают! А у меня, по их милости, без обеда весь завод сидит...

У протиравшего штаны капитана Лялько оказался на редкость острый слух.

– Идить, граждане, идить,– Лялько благодушно махнул рукой экипажу скорой помощи, проявившей во всей этой истории завидное здравомыслие. – К вам у меня больше вопросив нема. А вас, Малышев, я попрошу еще немного задержаться. Надо кое-шо прояснить.

Когда дверь за медиками закрылась, Лялько сурово обронил:

– Так... Сидай.

Малышев подчинился. Капитан достал из пачки сигарету и стал неторопливо разминать ее в коротких волосатых пальцах.

– Так как ты там говоришь? – он чиркнул спичкой, закурил. – Шо мы тута у милиции даром штаны протираем?

Он поднял на шофера задумчивый взгляд. Симпатии в его тусклых, холодных глазах не отмечалось. Малышев внутренне напрягся, понимая, что назревают весьма и весьма неприятные события.

– То ж, по-твоему, выходит,– продолжал развивать свою мысль Лялько, не спуская с Михаила тяжелого угрюмого взора,– шо тута в милиции собрались одни бездельники и тунеядцы? А? А он – бач якый герой!

Сержант Сокольский во время этого диалога стоял у окна, небрежно привалившись к батарее отопления. Лейтенант с позывным "Ястреб" занял пост позади Малышева, заложив руки за спину и широко расставив ноги в черных туфлях. Обстановка в кабинете Лялько была довольно зловещей - словно в кинокартине «Семнадцать мгновений весны», когда Мюллером был схвачен личный шофер Бормана и заключен в подвалы гестапо.

– Так что ж нам делать с этим героем, а? – с озабоченным видом произнес капитан. – Вот нэ мала баба клопоту – та й купыла порося.

Милицейские чины призадумались.

— Ну, шо скажешь, Сергей?

Лейтенант сосредоточенно нахмурил лоб, мобилизуя свои недюженные умственные способности. Наконец внес предложение:

– А, може, припаять ему мелкое хулиганство? Или оскорбление властей?

Его брюшко, похоже на то, в любой момент, было готово, скатится на пол. К счастью, милицейское чрево надежно подстраховывал от подобной неприятности широкий кожаный ремень.

Лялько стал размышлять над предложением своего подчиненного.

– А чи не будэ йому цього замало? – проронил капитан, сосредоточенно массируя виски. – Цэ ж шо? Пятнадцать суток – та и годи? А ты ж погляди, якый перед нами орэл! Та не, ему трэба паять – так вжэ паять. Чтоб он уже нигде потим не мог языком тилипать, шо наша советская милиция даром штаны протирает.

Ястреб почесал свой толстый живот, подумал немного и внес новое предложение:

– Ну, хорошо, тогда давай оформим ему пьяную драку с нанесением тяжких телесных повреждений. Это потянет уже от года до трех.

– О! Цэ вжэ посолиднише! – оживился капитан. – Це то, шо трэба! Молодец, лейтенант!

– Стараемся...– скромно потупился его подчиненный.

– А шо ж он накойв?

– Как шо? Вызвал скорую помощь к пьяному корешу и стал приставать к медсестре. Врач заступился. Ну, он его и... – Ястреб красноречиво взмахнул кулаком.

– Он як! Ты посмотри... Орел! Орел! И шо, был сильно пьяный?

– Как зюзя. Да он и сейчас на ногах еле держится, пришлось на стул усадить, чтоб не упал.

– Так так...

Лялько нахмурил брови.

– Они там с утра с корешами на малине бухали,– прояснял детали Ястреб. – Там, кстати, были девочки. И, в частности, некая Раечка...

Толстомордый забарабанил пальцами по столу:

– Так, говоришь, Раечка...Он як! То ж вин, я бачу, неравнодушен до жинок?

– А кто ж к ним равнодушен? – ухмыльнулся Ястреб, разводя руки.

– Гм... А нам в последнее время никаких заявлений об изнасилованиях не поступало?

– Поступало.

– Личность преступника уже установлена?

– Пока что нет. Но, предположительно, это худощавый длинноволосый мужчина лет тридцати пяти-сорока. Возможно, водитель автобуса.

– А хто потерпевшая?

– Пенсионерка Малеева. Была изнасилована в общественном туалете. Лампочка там разбита, я проверял. Но, думаю, на очной ставке она его опознает.

Лялько недобро улыбнулся:

– Га! Ну, шо скажешь, Малышев? Будем запираться, чи як?

Ястреб дружески ткнул Михаила кулаком в ребра.

– Давай, давай, Малышев, сознавайся. Не тяни волынку. Нам и без того все известно. А чистосердечное признание, сам знаешь, смягчает вину.

– Да что там изнасилование! – каменея от злости, сказал Михаил. – Давайте, паяйте уже сразу убийство!

– Ты глянь! – изумился Лялько. – Недоволен! Он еще и недоволен? Мы ж тут для нього, як для ридного батька стараемось, а вин... А чего это ты, Малышев, все время всем недоволен, а? Тебе што, наша советская власть не ндравится? Она ж тебя вырастила, выкормила, дала тебе бесплатное образование, в люди вывела! А ты – недоволен! Ты шо, диссидент?

– Или шпион? – подсказал лейтенант.

– А шо, може и шпион... – потешался Лялько. – То ж я дывлюсь, якыйсь вин чудный, як двэри у сортыри...

Малышев решительно встал:

– Ладно. Побалагурили – и будет. Мне пора на работу.

– Сидеть! – грохнул кулаком по столу Лялько.– Я тте пакажу «пора на работу!» Ты тут агнелочком-то не прикидывайся! Накоив делов – так отвечай! На кого работаешь! Пароли? Явки?

– Да вы чо, мужики? Спятили?

– А ты шо думал? Шо мы тута с тобой в бирюльки играть будут? Ты знаешь, куда ты попал? Тут ще и не таким орлам перья выщипывали!

Капитан стал грузно подниматься со стула. Он грозно похлопал пухлой ладонью по толстой книге в коричневом переплете:

– Знаешь, шо цэ такое?

– Ну, книжка,– простодушно брякнул Михаил. – И что?

– А то,– хрюкнул Лялько.

Он взял книгу и зашел шоферу за спину. Малышев с опаской оглянулся.

– Сидите, Малышев. Сидите,– на его плечо легла жирная рука лейтенанта. – И не волнуйтесь. Вам вредно нервничать.

– Кныжка...– недобро усмехнулся Лялько и с размаху ударил шофера книгой по голове. Оглушенный ударом, Малышев свалился на пол.

– Цэ уголовный кодекс Украины! – торжествующе воскликнул капитан. – Ось це какая кныжка! Усим кныжкам книжка! Мы тут тебе какую хочешь статью подобрать могём!

Малышев поднялся на колени. Из носу шла кровь. Он встряхнул головой:

– Да что же вы такое творите, сволочи? – осевшим голосом сказал шофер. – Ведь вы же – милиция!

Сержант Сокольский по-прежнему стоял, привалившись к батарее отопления – перенимал опыт работы со свидетелем у своих старших товарищей.

 

Глава восьмая

Разбор полетов

Створки ворот со старческим скрежетом поползли в стороны, впуская автобус. Тамара Игнатьевна Вербицкая спешила ему навстречу, возбужденно размахивая руками. Злое, лопатообразное лицо ее не предвещало ничего доброго. Малышев проехал шлагбаум, нацеленный, как зенитка, в хмурые небеса и заглушил двигатель. Он уже заранее решил не вступать ни в какие пререкания с этой вздорной бабой и быть начеку.

Он приоткрыл дверцу.

– Приехали! – с неподражаемым сарказмом произнесла Тамара Игнатьевна и сделала ернический книксен. – Здрасьте!

– Добрый день,– поздоровался с ней и Михаил.

– И где ж это мы были, позвольте узнать?

Малышев спрыгнул с подножки.

Рассказывать правду о том, как он попал в милицию, и вообще обо всей этой истории у лужи, было нельзя – поднимут на смех.

– Ездил... за Кудрявцевым ... – взвешивая каждое свое слово и стараясь сохранять спокойный тон, сказал шофер.

– Вот как! И кто ж тебя просил?

– Мастер.

– Какой мастер?

– Ну, этот... как его, это самое... – Михаил почесал за ухом. – Николай Васильевич? Не, кажись, его Василием Николаевичем зовут.

– А разве ты не знаешь,– раздраженно накинулась на него Тамара Игнатьевна,– что без моего ведома никто не имеет права распоряжаться машиной?

– Так ведь и я тоже самое Николаю Васильевичу говорил.

– Какому еще Николаю Васильевичу? Гоголю, что ли?

Пришлось набросать его словесный портрет:

– Ну, лысый такой, пузатый.

– Литвинов?

– Во во!

Вербицкая начальственно уперла руки в бока:

– И где же Кудрявцев? Что-то я его в упор не наблюдаю!

– Пошел помогать куму крыть крышу,– пояснил Михаил.

– Вот как! – Тамара Игнатьевна криво усмехнулась.

– Да...– шофер нервно потер руки.– Поехал я, значит, это самое, к нему домой...

– К кому? К куму?

– Нет. К Кудрявцеву... Поехал я, значит, к Кудрявцеву, и по дороге застрял в луже.

– Прекрасное начало!

– Пока буксовал! Пока выбирался из лужи... Прошло, наверное, больше часа... Наконец все-таки выехал...

– Ну, слава тебе, Господи!

– Приехал, это самое, по адресу... Стучал, стучал в калитку... Стучал, стучал в калитку... Стучал, стучал...

– О, Боже!

– Наконец достучался...

Тамара Игнатьевна качнула головой со змеиной улыбочкой.

– Вышла жена Кудрявцева и сообщила, что он пошел к куму помогать крыть крышу,– рапортовал Михаил.

– Ага! Крыть крышу...– Тамара Игнатьевна кивнула. – Как интересно!

– Ну да... Так вот, поехал я, значит, это самое, к куму... А кума дома тоже не оказалось...

– Ну, Малышев! Тебе бы романы писать!

Он пропустил эту шпильку мимо ушей:

– Из разговора с женой кума выяснилось, что они пошли в магазин за сигаретами.

– И ты поехал в магазин? – попробовала угадать Тамара Игнатьевна.

– Нет,– сказал шофер. – Потом у меня, это самое, мотор заглох.

– А потом, это самое, что? Колесо, это самое, отвалилось?

Откуда в ней столько желчи? Этого он понять не мог. Она держала себя с ним так, словно он был мальчишкой. А ведь он, по меньшей мере, на десять лет старше ее.

Послышался насмешливый голос:

– Ну, что? Опять разбор полетов?

Это подошел один из рабочих в замусоленной робе.

– Ну,– в тон ему, сказал другой. – Мишка с задания вернулся.

Тамаре Игнатьевне, обожавшей устраивать подобные спектакли, это было лишь на руку.

– И что, были глобальные проблемы? – спросил подошедший.

– Пока не очень: буксовал в луже, мотор заглох, колесо отвалилось.

– Бензин не кончался?

– Пока нет.

– А корова дорогу не перебегала?

– Возможно. Сейчас услышим.

– Да... В прошлый раз было поинтересней...

– Это когда он рассказывал историю с петухом?

– С каким петухом?

– Ну, как же: он буксировал на коротенькой веревочке ЛУАЗ, а тут как раз дорогу перелетал петух. Петух врезался в лобовое стекло. Мишка тормознул, ЛУАЗ въехал ему в задок и разворотил себе передок. Во всем была виновата, конечно, курица, за которой гнался петух но поди, докажи это Тамаре Игнатьевне!

– Не,– ленивым голосом сказал подошедший. – Я имею в виду случай с заблудившейся старушкой.

– С какой старушкой?

– А помнишь, как он подцепил на улице какую-то бабулю? И полдня катался с ней по городу, отыскивая ее дом. А когда, наконец, привез ее обратно, выяснилось, что они стоят как раз напротив ее подъезда.

Малышев крепился. Видит бог, крепился. Но тут подошел Литвинов и радостно забасил:

– О, Михаил Георгиевич! Добрый вечер, дорогой! – мастер взглянул на часы. – Оперативно же ты смотался!

– Да уж! – кольнула Тамара Игнатьевна. – Пулей слетал.

– Ты хоть расскажи нам, как ты ездил,– добродушно басил Литвинов,– через Мелитополь, или через Кишинев?

– Так я же вам объяснял! – раздраженно воскликнул Малышев.– Машина в технически неисправном состоянии! А вы что?

– Так почему же ты тогда, едрена корень, не засучил рукава и не устранил неисправность? – начальственно загудел мастер.– Или ты как тот летчик: сделал рейс, выпрыгнул из кабины – а там хоть трава не расти?

– Он у нас как космонавт,– с ехидцей вставила Вербицкая. – Как Юрий Гагарин!

– Так, где же ты все-таки проболтался, а? – наседал Литвинов.

– Во-первых, не проболтался – а ездил за Кудрявцевым,– внес ясность Малышев, чувствуя, что начинает терять контроль над собой. – По вашему же, кстати, заданию...

– Бабушка у тебя есть? – поинтересовался мастер.

– Ну, есть.

– Вот бабушке своей эти сказки и расскажешь.

– Не сказки – а святая правда!

– Какая правда? – ухмыльнулась Вербицкая. – Ты что нас тут, за идиотов считаешь?

– Так я же объяснял: пока буксовал в луже! Потом мотор заглох! Потом поехал к куму... Неужели не понятно?

– К какому еще куму? – с удивлением спросил Литвинов.

– Кудрявцева... – с неподражаемым сарказмом пояснила Вербицкая.

Николай Васильевич недоуменно вскинул брови:

– А почему не к теще? Я слыхал, у Кудрявцева теща еще молодая. Напекли бы блинов, и сидели бы вместе, чаи гоняли.

– Вам что здесь, цирк?

– Нет, тут не цирк! Тут, понимешь, производство клинкера и цемента, едрена корень! – загремел Литвинов. – И мы хотим знать, с какой это радости тебя полнесло к куму, в то время, как ты был послан к крановщику!

– А с той,– Малышев застучал себя по груди,– с той радости, что я проявил инициативу! На неисправной, между прочим, машине! И по вашему, кстати, заданию! На свой страх и риск!

Глаза мастера озорно блеснули:

– Тамара Игнатьевна, да что ж ты от нас такого ценного работника скрывала? Ты посмотри, сколько он дел за сегодня успел переворошить: и в луже набуксовался! И к куму Кудрявцева съездил! Ты ж там ему хоть премию за особо важные не забудь выписать.

– Уж я не забуду,– пообещала Вербицкая. – Тут он может быть спокоен. Сегодня же напишу на него докладную.

– Ну и пишите!

– А ты как думал? – загудел Литвинов. – Что тут с тобой цацкаться будут? Нет, елки-моталки! Тут тебе не детский сад!

Тамара Игнатьевна возвела очи горе, молитвенно сложила трудовые длани у тощей груди:

– Ну, Малышев, ты меня уже задрал!

Кто-то из рабочих заметил:

– Готовься, Мишка. На рассвете тебя расстреляют.

– О-хо-хо! – Вербицкая со вздохом взялась за голову. – Вот Бог наградил работничком!

– Не Бог – а отдел кадров,– поправил Михаил.

– Гнать таких работников, как ты, с завода поганой метлой надо! – сказала Тамара Игнатьевна. – Чтоб и духу тут не было!

Через полчаса, когда она вязала в своем кабинете белый мохеровый шарф, к ней без стука ввалился Малышев.

– Так тут, кажется, кое-кто собирался гнать меня с завода поганой метлой? – с этими словами он швырнул на стол листок бумаги, исписанный крупными прыгающими буквами. – Вот, подпишите заяву!

На заявление об увольнении Михаил Георгиевич положил ключи от машины.

– И возьмите ключи. Смену с завода можете везти сами. Только учтите, там зажигание барахлит, так что, в случае чего, запускайте от рукоятки.

 

Глава девятая

Конец рабочего дня

Ну почему, почему так всегда получается? Почему, когда ты хочешь сделать людям добро – это тебе же выходит боком? И, главное, каждый надутый гусак (да и гусыня, впрочем, тоже!) считает себя вправе поучать его, словно нерадивого ученика?

А ведь он – взрослый мужчина, отец двоих детей! За его плечами – служба в армии и 17 лет работы за баранкой. Он никому ничего не должен. Но почему-то всегда выходит так, что каждый считает его своим должником.

Нет. Все! Навоевались. Баста! Больше он никуда не поедет на неисправной машине – даже если начнется всемирный потоп. Он не остановится около истекающего кровью человека – его проблемы! И уж, конечно, не станет буксировать поломанный автомобиль, или возиться с выжившей из ума бабушкой.

Все. Решено окончательно и бесповоротно. Он тоже заделается эдаким благоразумным пескарем,– без всяких глупых аномалий.

Дворники деловито снуют по залепленному дождевыми каплями стеклу, прочищая два чистых оконца. Малышев сидит за баранкой, напряженно всматриваясь в ухабистый рельеф дороги. От удара уголовным кодексом ужасно болит голова, и он чувствует, что его знобит, а щеки – пылают.

Как прожит сегодняшний день?

Подъем – около шести часов. Жена и дети еще сладко спят. Он наскоро пьет чай с бутербродом и – в гараж. В половине восьмого он уже на «Курской дуге», забирает там смену. В восемь часов – на заводе. К двенадцати необходимо доставить на завод бидоны с обедом (содержать свою кухню ради трех десятков человек, работающих на их предприятии, руководство считает нецелесообразным, и обед им готовит столовая). И вот около десяти часов Литвинов отправляет его на поиски загулявшего крановщика.

Малышев, разумеется, понимает, что в его истории нет ничего Шекспировского. (Ну, подумаешь, стукнули по голове уголовным кодексом Украины, отчитала Тамара Игнатьевна, – с кем не бывает!) И все-таки, в его груди бушует буря.

Почему, почему все так бестолково, так скверно, и ты не чувствуешь себя в этой жизни по-настоящему полноценным человеком?

Вот, ему уже под сорок, а до сих пор с ним обращаются, как с мальчиком на побегушках. Нет ли в этом и его собственной вины?

Он сидит за рулем, зло стиснув зубы, как обиженный мальчик.

Из салона доносятся громкие голоса:

– Масло из-под фундамента третьей мельницы с июля месяца течет! С июля! И никому дела нет!

– А что ж ты хотел? Служба механика выполняет особо важное задание.

Первый голос принадлежит борцу за справедливость, смело бичующему всевозможные упущения глупого начальства. В отсутствие оного, понятно. Второй – насмешливый, с ехидцей. К ним присоединяется зычный женский глас:

– Якэ задание?

Людей с такими бесхитростными голосами, все прочие, звонко бренчащие голоса, как правило, стремятся заморочить, возглавить и повести за собой.

Зазвенел иронический тенор:

– Третью неделю семеро слесарей, во главе со своим премудрым Али ибн Копейкиным, занимается сложными пусконаладочными работами!

– Якымы роботамы?

– Пытаются ввести в действие шлагбаум на проходной родного завода!

Салон наполняется радостным ржанием.

– Хай йому бис з його шлагбаумом! – перекрывая хохот, зычно выкрикивает женщина.– В мэнэ ось вже трэтю смену вибратор нэ робыть, а вин цэй дурацькый шлагбаум ладнае!

– Э, как узко ты мыслишь, Маруся... – укоризненно произносит иронический голосок. – Шлагбаум – это, можно сказать сердце завода. А вибратор – так, мелочь, пустяк. Смотри, какая ты моцная тетя. Бери в руки молот и гати по юбке .

– Так стучу ж, хай йй чорт, вжэ аж рукы гудять!

В разговор вступает неприятно дребезжащий старческий голосок:

– Да что там вибратор! Этот «Шлагбаум» уже второй месяц на цементных силосах задвижки сменить не может.

– А что он может? Языком тилипать? – сказал машинист вращающейся печи, Сергей Иванович Донченко. Он сидит, развалившись на одном из сидений. Фетровая шляпа съехала ему на лоб. Красноватое, скуластое лицо машиниста со свернутым набок носом освещено огоньком сигареты.

Малышев обернулся на голос и увидел, что Донченко курит.

– А ну, потушите папиросу! – раздраженно крикнул Михаил. – Тут вам, это самое, не винный бар!

– Не папиросу – а сигарету,– спокойно поправил Донченко.

В свое время этот мужчина отбыл десять лет в лагерях строго режима за зверское убийство своей жены. Впрочем, это не мешает ему пользоваться в трудовом коллективе репутацией взвешенного, здравомыслящего человека.

Противный старческий голосок задребезжал с заднего сиденья:

– Кто не курит и не пьет – тот здоровеньким умрет!

Все очень весело рассмеялись. Сергей Иванович добродушно спросил:

– В чем дело. Мишка? Какая муха тебя сегодня укусила?

– Его сегодня Тамара Игнатьевна раздолбала! – радостно пояснил гундосый.

– За что?

В разговор влез Парашютист:

– За то, что он весь день прокалымил, а потом стал ей лапшу на уши вешать!

Парашютист – живая легенда завода. Совершил, в определенном смысле, героический поступок: спрыгнул, за бутылку водки, с переходного мостика у вращающейся печи, на бетонную площадку. Учитывая, что высота падения составила около четырех метров, попал в больницу, где и пролежал два месяца с переломом ступней. (По его словам, неправильно сгруппировался – а так все было бы О’кей!)

Как и тщедушный старикан, этот человек провел значительную часть своей непростой, сложной жизни в неравной битве с Зеленым змием. Одним словом, был "нормальным мужиком", без каких-либо подозрительных аномалий. Он тоже чиркнул спичкой, закурил.

– А ты, часом, не баптист, а, Миш? – поинтересовался кривоносый убийца. – Не куришь, не пьешь, баб не...

Малышев стиснул зубы. На площади Ганнибала он остановил автобус:

– Все! Приехали.

– Да ты чо, Миша,– удивился патетический тенор.– Ты погляди, погода, какая! Добрый хозяин собаку на улицу не выгонит.

– Ничего не знаю,– зло отрезал шофер. – Я вас доставил, куда следует, а дальше – добирайтесь, как хотите.

– Э, брось ты,– примирительно сказал убийца своей жены. – Ребята пошуткувалы, а ты... Вот, смотри, я уже тушу сигарету.

Скорее всего, он развез бы их по домам, но тут в дело вновь влез мерзкий старикан:

– Да ты человек, или нет?

В жизни своей Малышеву не доводилось слышать столь омерзительного голоска.

– Да, я человек! – запальчиво выкрикнул Михаил. – Я – человек! А вы скоты, это самое, а не люди!

Конечно, не стоило так говорить. Он и сам понял это. Но эти проклятые слова вырвались у него прежде, чем он успел их осмыслить.

Нависла очень неприятная тишина... Спина шофера в сером клетчатом пиджаке – изогнута дугой. Рабочие молча смотрят в эту спину.

– Ну и козел! – не выдержал Парашютист и, бросив окурок на пол, демонстративно растоптал его носком ботинка.

Он первым шагнул к двери. За ним потянулись остальные. Лица – холодные, злые. Некоторые, проходя мимо шофера, роняли:

– Сволочь.

– Шоб в тэбэ скат лопнув, собака така.

 


Это интересно!

Николай Довгай

Закат, стихи

Александр Мурзин

Человечек божий, рассказ

Владимир Золоторев

Пятая колонна, рассказ


 


Это интересно!

Николай Довгай

Человек с квадратной головой, рассказ

Лайсман Путкарадзе

Веснячка, рассказ

Вита Пшеничная

Наверно так в туманном Альбионе, стихи


 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


 

Рассылка новостей Литературной газеты Путник

 

Здесь Вы можете подписаться на рассылку новостей Литературной газеты Путник и просмотреть журналы нашей почты

 

Нажмите комбинацию клавиш CTRL-D, чтобы запомнить эту страницу

Поделитесь информацией о прочитанных произведениях в социальных сетях!


Яндекс цитирования