Николай Довгай

Оглашенные

окончание

 

Друзья до гроба, окончание


 

Глава девятая

Выяснение отношений

Петр шагал впереди. За ним двигалась остальная братия. Томка с ключами замыкала шествие.

Высоко в небесах раскачивались звезды, и Петру почудилось, что они смеются над ним из Вечности. Он задрал голову и пригрозил им кулаком: «Смеетесь, сволочи!» Таежный Волк и Рубероид, следуя за ним в обнимку с блаженными пьяными рожами, тоже подняли головы, зацепились за чье-то тело и упали. С трудом поднявшись на ноги, друзья увидели распростертое на земле тело Рюмочки.

– На, змея! На! Получай! – злобно вскричал Таежный Волк, пиная носками модных тупорылых туфель безжизненное тело пьяной.

– П-палучай! В н-натуре... – вторил ему милый друг, кружа над падшей женщиной, как черный ворон.

Петр умиленно воздел руки к небу:

– Тише! Ради бога, тише! Не тревожьте ее! Ведь она так сладко спит!

А Томка, запирая дверь, сказала:

– Она каждый божий день здесь валяется. Уже и милиция ее не берет.

Что было потом?

Петр смутно припоминал, как толковал с Баной о чем-то весьма умном и значительном, и глухо намекал ему о своем высшем предназначении. И Бана уверял Петра, что он прекрасно его понимет, так как «шарики у него в голове крутятся, и котелок варит». При этом он высказывался в том смысле, что пить (и эта мысль проходила во всех его рассуждениях красной нитью) – можно и даже нужно! Но только с умом.

Керя повествовал Рубероиду о своей нелегкой судьбе и всячески убеждал своего собеседника в том, что хуже его змеюки уже ни у кого нету. А Рубероид, в свою очередь, признавался милому другу, что ему больше нравятся полные женщины, и горько сожалел о том, что они его не любят. Он также сетовал на то, что у него одно плечо выше другого и «морда кирпича просит». Не смотря на это, ему все же хотелось, чтобы в него влюбилась принцесса.

Время от времени новоиспеченные друзья останавливались, дабы пожать друг другу руки и обняться. И милый друг осыпал поцелуями Волка, и Волк вытирал потной ладонью обслюнявленные щеки.

Ноги Рубероида выписывали замысловатые кренделя, и он все чаще порывался прилечь отдохнуть где-нибудь под забором, а Бана, двигавшийся вслед за ним по весьма сложным траекториям, грозно покрикивал на него: «Всатавай, пьяная рожа, или в рог замочу!»

А потом Бана и Руберод куда-то исчезли. И Петр продолжал толковать о предметах возвышенных, вечных, таких как любовь, женская верность и крушение наивных юношеских иллюзий в этой мерзкой комедии под названием человеческая жизнь. Он пытался объяснить Таежному Волку, как нелегко быть молодым непризнанным гением, обремененным женой и детьми, в условиях нашей гнусной действительности; он обнажал перед другом самые сокровенные тайники своей души, а Керя в ответ лишь радостно потирал руки и пошло гоготал, как надутый гусак

Чего он гогочет, эта дубина, эта мелкая самодовольная козявка? И чего ради он, Петр, распинается перед этим чурбаном?

Таежный Волк вдруг стал ему как-то особенно противен. Каждая складка его одежды, каждое его движение – все в нем стало вызывать отвращение.

Как-то сами собой стали оживать в памяти, казалось, совершенно забытые эпизоды из их детства. Ему вдруг вспомнилось, как однажды он с папой Шульцем поехал на рыбалку в отцовской лодке. И пока он, Петр, таскал в лодку весла, якорь и прочие снасти, Волк сидел в ней, как Красная Шапочка, ожидая, когда Петр все перенесет. А когда они наловили рыбы, и солнце поднялось уже высоко, Петр предложил Кере искупаться, но тот отказался. Разумеется, Петр искупался и сам, дело было не в том: главное, чувства локтя, чувства товарищества в Кере не было. Он так и остался сидеть в лодке, как мумия, даже штанов и рубахи не снял. Чуть позже, Петр пригласил папу Шульца пообедать, но Шульц заявил, что он, видите ли не хочет, а сам, спустя некоторое время, развернул свой сидор и стал уминать его в гордом одиночестве.

В детские годы Петр почему-то не придал этому большого значения, но сейчас такое жлобское поведение приятеля вдруг начало ужасно оскорблять его. С какой-то пронзительной ясностью Петр увидел (казалось, некая пелена спала у него с глаз), что его приятель глуп, упрям и эгоистичен. У Таежного Волка была мелкая, пошлая натура. Он не был способен пожертвовать собой ради друга. У него никогда не бывало высоких духовных запросов. Волк не умел ценить прекрасное. Он не мог восторгаться стихами, не понимал изящества полевого цветка и прелести осенних дождей.

Таежный Волк был туп и груб, как полено. И Петру захотелось сказать ему об этом, сказать напрямик, по-товарищески, на правах друга, чтобы он смог, наконец, взглянуть на себя трезвыми и объективными глазами.

И Петр стал объяснять Таежному Волку, как он глуп, мелочен и эгоистичен; что он – слепой червяк, тупое жвачное животное, которое и само не знает, зачем живет на белом свете...

Но Таежный Волк ничего не понял и только озлился. (Что и требовалось доказать!)

– Ты всегда, всегда был тупым эгоистом,– объяснял товарищу Петр. – Ты всегда жил только для себя, а на друзей тебе было начхать!

– А ты? Ты для кого жил, га? – спорил Волк? – Тоже мне, великая цаца!

– Я, по крайней мере, всегда стремился жить для других, а ты никогда не стремился. Водки выпил, брюхо набил – и доволен. Ты ничтожный, мелкий человек!

– А ты? Ты – крупный?

– Да! Я – крупный!

– Оно и видно...

Петру вдруг захотелось как-то уязвить эту самодовольную козявку.

– Ко-зел! – презрительно сказал он. – Козел в подтяжках!

– Что-о? – грозным тоном переспросил Таежный Волк.

– Что слышал.

– А ну, повтори-и…

– Козел в малиновых подтяжках!

– Смотри, Петек, допрыгаешься… – предостерег Волк.

– Да ну!

– Я не шучу.

– Да ну не может быть! – развеселился Воробьев. – И что ж ты сделаешь? А? Интересно знать.

– А вот потом увидишь...

– И что ж такого я увижу?

– Потом узнаешь,– сказал Волк, гневно насупившись.

– Ой-ой, как страшно! Ну, ты и напугал меня, старик... Я просто весь трясусь от страха.

– Ты знаешь, лучше не играй с огнем! – снова предостерег Керя. – И мой тебе совет. Отцепись подобру-поздорову.

– Ась? – Петр приставил руку к уху. – Не слышу. Ты, кажется, что-то там вякаешь?

– Да, вякаю!

– Ка-зел... – с глубоким презрением сказал Петр. – Ну, ты и козлина... Ты зачем нацепил эти дурацкие подтяжки, а?

– Да пошел ты!

– И как такие козлы ва-абще рождаются на белый свет? – лишь подивился Петр. – Ты можешь объяснить мне этот феномен природы?

– На,– сказал Керя, показывая Петру дулю.

– А знаешь,– со снисходительной улыбкой заметил ему на это Петр,– у тебя очень красивый выпуклый лоб. Тебе никто не говорил об этом?

– И что дальше?

– А то, что по такому лобешнику мне будет трудно промахнуться. А у меня кулак,– Петр сунул Кере кулак под нос,– вот, понюхай, чем пахнет.

– Ну, так давай! Давай! За чем же дело встало? – запальчиво вскричал Таежный Волк. – Ну, дай мне в лоб!

– Да если я тебя разочек заметелю – тебя ж потом ни один доктор не склеит,– усмехнулся Воробьев.

– Ну, хорошо! Я тебя оч-чень прошу: заметель, заметель мне разок в мой козлиный лоб!

– Да? В самом деле?

– Ну, я тебя просто умоляю! – Таежный Волк умоляюще сложил у груди руки и, изогнувшись, подставил лоб под удар. – Ну, бей!

– Ну, что ж... раз ты настаиваешь... Но только учти,– предупредил Петр, тыча Кере кулаком в нос,– я бью два раза. Сперва – в твой козлиный лобешник. А потом – по крышке гроба.

– Отлично! – обрадовался Керя. – Это же как раз то, что мне и надо! Ну, бей же меня! Бей в мой козлиный лобешник! А там поглядим...

– Что – поглядим?

– А то! Ты видишь эти руки?

– Ну, вижу,– Петр внимательно посмотрел на протянутые к его лицу руки. – И что?

– А то! Сперва ты дашь мне в лоб,– Волк потер руки и радостно загоготал. – Отлично! Но я все равно устою на ногах! А потом я схвачу тебя за горло вот этими стальными руками, брошу на землю и начну топтать ногами!

 – Ой-ей! – воскликнул Петр с притворным испугом. – Да что ты говоришь? Меня – топтать ногами? Да неужели?

– Вот именно! Тебя! Ха-ха-ха-ха! – Волк самодовольно потирал ладони. – Главное – это чтоб ты ударил меня первым. Больше мне от тебя ничего не надо. А уж там я тебе покажу кузькину мать!

 – Ладно! – вскричал Петр, наливаясь гневным румянцем. – Раз ты такой деловой – давай отойдем немного в сторонку.

– Давай! – возбужденно вскричал Волк. – Давай отойдем немного в сторонку!

– И поговорим, как мужина с мужчиной!

Провал в памяти. Пустота. И затем — слабое мерцание мысли: вроде бы они все петляют по каким-то улицам, подыскивая удобное местечко, где бы схлестнуться, но ни одно из них их почему-то не устраивает. Наконец, они взбираются по крутой деревянной лестнице на высокую гору и занимают боевые позиции на краю обрыва. Здесь друзья исполняют нечто вроде ритуального танца индейского племени Ирокезов, выходящего на тропу войны. Воинственно выпятив грудь и отведя руки за спину, они наскакивают друг на друга, как петухи.

– Ну, дай же, дай мне в лоб! – упрашивает Керя. – Ну, что ж ты меня не ударишь?

– Козел! — презрительно фыркает Петр. – Утри сопли, козлина!

Один раз – и эта деталь особенно врезалась ему в память – Петра качнуло так сильно, что он едва не свалил­ся с горы.

Но он так и не поднял руки на Керю. Таежный Волк тоже не пожелал брать грех на душу и бить первым. Как ни пьяны были приятели, но что-то, светившееся в их сердцах еще с далекой детской поры, удерживало их от бессмысленной драки.

Сколько времени друзья кружили по горе, обмениваясь угрозами? Кто из них оказался благоразумней и прекратил ссору?

Следующая сценка из их похождений, осевшая в памяти Петра Воробьева, была сценкой братания.

Тускло светит луна; мутным светом горят уличные фонари. Друзья стоят у телефона-автомата. Искореженный кабель с оборванной трубкой безжизненно свисает с телефонной коробки – отсюда уже никому нельзя позвонить.

– Ты мне друг? – спрашивает Петр, крепко сжимая руку Таежного Волка.

– Друг,– отвечает Волк дрожащим голосом. – Я твой самый лучший друг!

– И я тебе друг! – уверяет Петр. – Я твой друг до самого гроба! Если тебя кто-нибудь тронет – ты только скажи мне: я ему за тебя глотку перегрызу!

Таежный Волк с глубоким чувством трясет руку Воробьева. Глаза Волка увлажняются и он похлопывает приятеля по плечу. Петр безмолвно приникает головой к братской груди папы Шульца и обнимает его за шею. По щекам друзей катятся скупые мужские слезы...

Свое примирение приятели решают ознаменовать еще одной бутылкой какой-нибудь бормотухи, но в связи с тем, что магазины уже закрыты, принимается альтернативное решение: идти к бабе Тоне.

Улочки сонного города оглашаются пением верных друзей:

 

Если друг оказался вдруг,

И не друг и не враг, а так...

 

Затем в их исполнении звучит еще несколько популярных песен Высоцкого, после чего друзья приступают к лирической тематике: «Любовь нечаян­но нагрянет», – «Ой ты рожь!», – «Пропала собака по кличке Дружок». Оканчивают свой концерт певцы довольно фривольной песенкой:

 

Один усатый старый хрыч

Разлегся на дроге

И всем показывал он нам

Свои хуждые ноги,

И кое-что еще...

 

В песенке не менее десяти куплетов и, вполне возможно, друзьям удалось бы допеть ее до конца, если бы путь им не преградила траншея. Но обе стороны ее возвышались гребни свежевырытой земли, метрах в пяти виднелся деревянный мостик, и по нему можно было перейти на другую сторону улицы. Но друзья не пожелали воспользоваться мостиком. Они решили взять препятствие с ходу.

Первым взял старт Петр. Он разогнался, взбежал на гребень и, с силой оттолкнувшись от земли, перелетел на вершину противоположного гребня.

Вторым номером шел Таежный Волк. Разбег у него был несколько тяжеловат: спортсмен бежал широкими грузными шагами, сильно наклонив корпус и размахивая длинными руками, как конькобежец. Впрочем, он тоже неплохо сиганул и долетел почти до той же отметки, что и Петр, но у вершины гребня потерял равновесие, всплеснул руками и с проклятиями скатился по склону. Логическим завершением этого прыжка явилось громкое бульканье, вызванное падением прыгуна в траншею с водой.

Следующий фрагмент их одиссеи, осевший в памяти поэта, был уже совсем мистического свойства: как будто они стучат в калитку бабы Тони, и собаки в соседских дворах сатанеют от злобного лая. Слышен скрип открываемой калитки и грубый голос хозяйки:

– Хто тама?

– Свои! – кричит Петр. – Открывай!

Баба Тоня отворяет калитку. На ней белая ночная рубаха, волосы распущены, как у ведьмы; лицо сонное, измятое.

– Баба Тоня,– громким заплетающимся языком толкует ей Петр, вынимая из кармана рубль. – Вот. Налей нам бухнуть.

– Тише вы, придурки,– строго говорит баба Тоня. – Чего разорались?

Еще ему запомнился толстый палец торговки самогоном, который она загнула в стакан, наливая свое зелье. Петр сурово заметил ей:

– Баба Тоня, вынь палец из стакана!

Она ответила:

– Смотри, паразит, с какими фокусами. Давай пей, не умничай!

Потом они снова бродили по вечерним улицам, и Серегу порядочно развезло, и он блевал у какого-то забора, схватившись обеими руками за грудь. В память врезалось красное лицо друга с выпученными глазами, налитыми кровью и слезами, и вздувшиеся вены на его шее. И, кажется, какие-то старушки пугливо крестились, обходя их стороной.

 

Глава десятая

Петькина любовь

Чертежный кабинет караблестроительного института…

Петр Воробьев стоит за кульманом, вычерчивая на листе ватмана шестерни редуктора. Бросив поверх чертежа скучающий взгляд, молодой человек увидел женские ножки в коротких сапожках.

Ножки были так изящны и стройны! В жизни своей Петр Васильевич не видывал пары таких стройных ног!

Осторожно, точно не доверяя собственным глазам, он поднял взгляд выше. У стола преподавателя стояла девушка с рулоном чертежей. Какой-то парень, проходя мимо нее, сказал:

– Настя, привет!

Девушка приподняла ладонь и ответила:

– Чао!

Следующей парой был сопромат. Петр отрешенно глядел в конспект с эпюрами и чуть заметно улыбался, а на лицо его словно упал отблеск далекой звезды.

С тех пор он стал подстерегать ее везде, где только мог.

Минуты радости, которые испытывал Петр, увидев Настю, все чаще сменялись печалью: ведь эти минуты были так редки!

Надеясь встретиться с девушкой, влюбленный юноша часами бродил по вечернему городу, прочесывал танцплощадки – но все было тщетно... и ему становилось так грустно, так одиноко на душе!

Настя была подобна огромному солнцу, а он был лишь ее маленькой планеткой. Что же удивительного, если планетка вращается вокруг своей звезды?

Как-то Петр поджидал девушку в раздевалке, затаившись в бурлящей толпе студентов. Неожиданно Настя оказалась прямо перед ним. В руках она держала зеленое пальто с узким коричневым воротником. Она подняла голову и... взгляды их встретились. Как хороша была она в ту минуту! Ее лицо было печально, на тугих, розовых щечках, казалось, застыли слезы. Сочные губы полуоткрылись, и ему так захотелось приблизиться к ней, привлечь за гибкий девичий стан и поцеловать, что голова пошла кругом. В смущении потупившись, Петр вильнул в сторону, точно застигнутый на месте преступления вор.

В другой раз Настя шла с подругой по улице после занятий, а Петр плелся за ней в отдалении робкой тенью. И, когда девушки остановились у перекрестка, он трусливо заскочил в какой-то двор.

Свою нерешительность молодой человек оправдывал тем, что у него не было подходящего повода для знакомства. Но вскоре такой повод представился: прибли­жался первомайский вечер.

На этот вечер Петр возлагал большие надежды. В непринужденной обстановке, среди всеобщего веселья, он пригласит ее на танец и... мало ли что может произойти?

Одна-две фразы, небрежно сорвавшиеся с его уст, несколько остроумных замечаний – и вот уже знакомство завязано! Что же удивительного, если после такого блестящего дебюта Настя согласится прогуляться с ним по городу, а потом и проводить себя домой?

На вечер Петр явился в строгом темном костюме, со свежим порезом от лезвия бритвы на левой щеке. Начались танцы. Петр стоял у стены и смотрел на Настю. С каждым новым танцем он говорил себе: «Сейчас, вот сейчас я подойду к ней и приглашу ее». Но время шло, а он оставался на месте. И тогда он говорил себе: «Поздно. Теперь уже слишком поздно. Но следующий танец будет непременно за мной».

Он так и не пригласил ее на танец в тот вечер, а когда пришел домой, то почувствовал, как дурманящий запах весны будоражит кровь; в груди поднималось что-то восторженное, глупое, нежное. Петр в волнении мерил шагами комнату, наконец он вырвал из ученической тетради листок и размашисто начертал на нем такие стихи:

 

Настя моя милая,

Ты самая красивая!

 

Больше в голову ничего не пришло. Но и этих слов оказалось довольно, чтобы волна нежности, поднявшись из самых недр его души, повисла на ресницах светлыми мальчишескими слезами.

Хранить в себе так много нежности Петр не смог, и однажды (разумеется, под строжайшим секретом) он поведал о своей тайне лучшему другу. Им был его бывший одноклассник, самоуверенный молодой человек с широкими атлетическими плечами и рыжими бровями. Друг был грубоват, прямолинеен, и когда играл и футбол, пер к воротам противника без финтов и затей, как паровоз. Уважение Петра Паровоз снискал, главным образом, благодаря своим тугим бицепсам, волевому характеру и хлесткому удару ни мячу.

Выслушав сбивчивое признание друга, Паровоз безапелляционно изрек: «Довольно вздыхать! Запомни, парень: женщины любят грубую мужскую силу. Ты должен пойти и завоевать ее».

Теперь объяснение с Настей стало уже делом чести: отступить, смалодушничать – означало уронить себя в Паровозовых глазах.

Друзья разработали план – как мы сейчас увидим, не слишком-то оригинальный.

Итак, в один прекрасный день, ничего не подозревавшая Настя возвращалась домой после занятий. За ней, на некотором отдалении, следовали два парня. Настя подошла к тележке с мороженым, и Паровоз, толкнув Петра в спину, шепнул: «Пошел!»

Девушка протянула руку за мороженным и услышала за спиной сдавленный возглас:

– Настя!

Она обернулась и сразу все поняла: перед ней стоял парень, так часто смотревший на нее печальными глазами. Сердце ее радостно встрепенулось: наконец-то он решился подойти к ней!

Она приветливо улыбнулась ему и сказала:

– О, вы знаете мое имя?

– Да,– пролепетал Петр. – Мы учимся с вами в одном институте.

– Неужели? – девушка кокетливо повела плечами. – Что-то я вас не припомню... Впрочем, у нас в институте так много ребят...

Петр был уничтожен. Он был сокрушен и раздавлен ее словами.

– Так что же вы хотите? – спросила Настя, прекрасно видя его смятение и в глубине души наслаждаясь им.

Влюбленный юноша метнул заговорщицкий взгляд на продавщицу мороженым.

– Поговорить с вами.

– Что ж, говорите.

Петр замялся.

– Я слушаю вас.

– Здесь неудобно,– промычал Воробьев, потупляя взор и чувствуя, как пылают его щеки. – Давайте отойдем в сторонку.

– Ну, что ж, давайте,– согласилась Настя.

Она откусила мороженое и плавной походкой двинулась по тротуару. Петр плелся рядом. Они молчали. Ему было ужасно неловко. Он чувствовал, что с каждым новым шагом его смелость иссякает. Еще немного – и он больше не сможет выдавить из себя ни слова. Бедный влюбленный уже начал подумывать о том, как он глуп и смешон, когда девушка сказала:

– Что же вы молчите? Ведь вы же, кажется, хотели мне что-то сказать?

– Да,– сказал Петр.

– Что-нибудь важное?

– Да,– сказал Петр, густо краснея.

Сегодня он решил сгореть в ее лучах!

– Настя, я люблю вас!

Губы девушки на мгновение полуоткрылись, и ее лицо озарила улыбка, но она тут же постаралась притушить ее. Ему стало легче, намного легче: ведь он ей признался! Теперь оставалось лишь ждать ее ответ. Но девушка молчала.

– Настя, я люблю вас,– уже смелее сказал Петр и увидел, что на этот раз порозовели даже мочки ее ушей.

Под одним из каштанов он приметил скамейку.

– Посидим? – стараясь казаться беспечным, предложил Петр.

Девушка равнодушно пожала плечами, но к скамейке пошла и послушно села рядом с ним.

 – Настя, это правда,– снова заговорил Петр. – Я вас люблю.

 Странно: он повторил ей все ту же фразу – старую как мир, избитую фразу. Но девушка не проявила ни малейших признаков неудовольствия. Больше того: казалось, она готова была выслушать ее еще много, много раз.

Она повернула к нему свое прекрасное лицо, и он почувствовал, что не в силах отвести от нее взгляда. Он смотрел на нее, как зачарованный; он готов был смотреть и смотреть на ее губы, на нежный изгиб подбородка, на милые щечки. И, особенно, в ее блестящие, чистые девичьи глаза. Эти глаза смотрели на него с наивностью и улыбались.

– Кто вы? – тихо спросила девушка.

– Я?

– Ну, да. Кто вы такой?

– Я – Петя.

– И давно вы влюбились в меня, Петя?

– Давно,– вздохнул Петр. – С этой весны.

 

Глава одиннадцатая

В поисках приключений

Итак, тормоза были отпущены, рассудок отключен – Петр плутал по городу, весь во власти слепых инстинктов.

Из темных глубин его души все настойчивее выползало одно желание: он хотел Женщину.

Неважно, какой она будет – рыжей или серо-буро-малиновой, толстой, или тонкой. Главное – чтобы у этого существа были женские ноги, лицо, грудь. Главное – вырваться из колеса этой рутинной, монотонной жизни, закружиться в хмельном угаре, дойти до крайней точки, до ручки, позабыв обо всем на свете. А там – будь что будет. Эх, гу­ляй, Петя!

Поначалу дело не клеилось, и он никак не мог завести изящного знакомства. Однако Петр не терял надежды. Он не сомневался, что такой видный мужчина – пусть даже и вдребезги пьяный – непременно добьется своего.

Долго ли он шатался по Забалке, распугивая представительниц прекрасного пола? Почему не шел домой? Куда подевался папа Шульц, и какая злая сила заставляла его кружить по ночным улицам города?

Наконец он вышел на Краснознаменную. На троллейбусной остановке стояли две женщин. Одна была пухленькой, лет сорока, другая – постарше: настоящая баба-яга, костяная нога, какими пугают маленьких детей. Петр приблизился к ним.

– Здравствуй, красавица,– сказал он пухленькой. – Давно автобуса не было?

Женщина повела плечами. Петр взял ее за руку и посмотрел ей в глаза долгим нежным взглядом.

– Послушай, девочка,– мягко проворковал Петр, не сводя с нее призывного взора. – Ты далеко едешь?

– Далеко.

– Куда, если не секрет?

– Домой.

– А где твой дом?

 Женщина промолчала.

– Ты сильно спешишь?

– Да.

– А это кто? Твоя подруга?

– А в чем дело?

 Петр обнял женщину за плечи. Губы его дрогнули, изогнулись скептической полуулыбке:

– А ты не понимаешь?

– Нет.

– А если я скажу тебе, в чем дело? Сказать?

– Ну, скажи.

– Ты мне нравишься,– сознался Петр, растягивая рот до ушей. – Идем, погуляем, моя радость. Смотри, какая ночь звездная.

Женщина ответила ему печальной улыбкой:

– Стара я уже с тобой гулять.

– Как это стара? – изумился Петр. – Глупости. Ты говоришь глупости. Из нас выйдет чудесная парочка. Ну-ка, идем к фонарю, я рассмотрю тебя получше.

Он потянул женщину к фонарю.

– О,– с восхищением проговорил Петр, рассматривая ее на свету. – Как же ты говоришь, что стара? Да ты просто прелесть! Прямо персик! Тебе, наверное, еще нет и девятнадцати? И смотри, какая пышечка! Щечки кругленькие, губки свежие, как вишенки! Так и хочется поцеловать. Блондиночка, кажется? Ну, да, блондиночка. Смотри, какая удача! А я как раз люблю блондинок.

Он чмокнул женщину в щеку и блаженно улыбнулся. Она не противилась. Он усилил натиск.

– Ты чудо как хороша! Поверь мне, милочка, я влюбился в тебя с первого взгляда. Ты веришь в любовь с первого взгляда?

– Нет,– сказала блондинка.

– И напрасно. В тебя же просто нельзя не влюбиться! – заливался соловьем Воробьев.– Ах, девочка моя, если бы ты знала, как ты хороша! Какое у тебя красивое лицо! Какая шейка! Какие глазки! Какая великолепная фигур-ра! У тебя чудесные формы, поверь мне. Ты вся такая пышная, роскошная, как пирожок в духовке. Ты знаешь, в тебе есть что-то необыкновенное, какая-то изюминка. У тебя оч-чень, оч-чень красивые ноги, поверь мне. Ах, какие у тебя ножки! Бог ты мой! Какие у тебя ножки!

Похоже, он допился до четриков и нес всякую ахинею. Потом взял блондинку под руку и потянул за собой. Та нерешительно упиралась.

– Ну, что же ты как маленькая? – с укоризненной улыбкой проговорил ей Петр.– Или ты мне не веришь? Посмотри на меня: взгляни в мое открытое, честное лицо. Разве я похож на обманщика? По­шли, пошли со мной, моя прелесть, и я подарю тебе море, море блаженства!

– Нет, не могу...

– Но почему, почему?

Блондинка вздохнула:

– Нам надо ехать.

– Глупости,– возразил Петр. – Ты говоришь глупости. Куда тебе спешить? Домой? К мужу? Неужели тебе никогда не хотелось вырваться из этого водоворота? Но вот минута настала! Поверь, твое счастье близко. Зачем же тебе ехать домой, когда рядом с тобой – такой классный мужчина! А ты – так молода, так обворожительна, и хороша!

Не удержавшись, он снова поцеловал ее в щеку. Она как-то не слишком уверенно оттолкнула его от себя.

– Лида, не дури,– раздался хриплый каркающий голос.

Они обернулись.

– Прямо не знаю, как и быть,– с какой-то детской полуулыбкой сказала блондинка. – Смотри, какой кавалер подвернулся.

– Какой еще кавалер? Ты что, с ума сошла? – сказала костяная нога. – Нам надо ехать.

– Ехать? Куда ехать! – вскричал Петр.– Я не пущу ее! Она останется со мной! Уйди, разлучница! Прочь с дороги!

– Лида! – каркнула подруга.

– Но ты послушай его! Он говорит, как сумасшедший!

– Он и есть сумасшедший. Пошли!

Она взяла ее за руку.

– Да,– неуверенно проговорила блондинка. – Мне надо идти... Как вас зовут?

Петр отступил от женщины, картинно поклонился ей, и с величайшей галантностью поцеловал пухленькую ручку.

– Петр Васильевич Орлов,– с некоторым даже апломблом представился он. – В душе своей поэт, однако, в силу некоторых прозаических обстоятельств вынужден заниматься изнурительной ум­ственной работой на благо отечественной индустрии. В чем именно состоит моя работа – я, к сожалению, Вам сказать не могу. Сие есть – великая государственная тайна! Впрочем, поговорим о чем-нибудь возвышенном... Лида, милая, у тебя прекрасные волосы...

Между тем баба-яга увидела на дороге зеленый огонек такси, выбежала на обочину и остановила машину.

– Лида! – каркнула она. – Поехали!

– Видать, не судьба,– сказала женщина с явным сожалением, глядя на Петра ласковыми глазами. – Надо ехать.

Она двинулась к такси. Петр последовал за ней, кивая головой:

– Да, да. Она права! Ехать... Нам надо ехать...

Баба-яга заняла место в машине рядом с шофером. Петр, как и подобает галантному кавалеру, распахнул перед Лидой заднюю дверцу и, как только она уселась, ввалился в такси.

– Поехали,– захлопнув дверцу, сказал он и тронул шофера за плечо.

– Что? – отозвалась баба-яга. – А ну, вылазь!

– Это моя тетя,– с приятной улыбкой пояснил шоферу Петр.– Вечно возникает. Ну, поехали, командир. Мы спешим.

– Нахал,– буркнула баба-яга.

Шофер тронул машину с места. Петр обнял блондинку и горячо поцеловал в шею.

– Куда мы едем? – спросил он.

– Домой,– сказала она..

– Не валяй дурака,– прошептал Петр. – Это ночь наша. Твоя и моя. Ты поняла? Второй такой случай тебе может уже не подвернуться. Учти, такие элегантные кавалеры, как я, не каждый день встречаются на дороге.

Он начал осыпать женщину страстными поцелуями. Лида сидела, как пьяная, откинув голову на спинку сиденья и полузакрыв глаза.

Голос бабы-яги вывел их из сладкого забытия.

– Приехали,– протрубила она. – А ну, вставайте!

 Петр с блондинкой разомкнули объятия. Такси стояло. Баба-яга расплачивалась с ухмыляющимся шофером. Они вылезли из машины. Петр обнял блондинку и пошел с ней по улице. Баба-яга настигла парочку.

– Пусти ее,– каркнула она, хватая подругу за руку.

– Не пущу, – ответил ей Петр. – Кто ты такая, и по какому праву вмешиваешься в нашу жизнь? Она хоть и молода, но уже не нуждается в твоей опеке.

– Ей надо домой.

– Она сама знает, куда ей надо. Да что это такое? – вдруг возмутился Петр. – Какая дикость – становиться на пути у влюбленных!

– Лида, брось ты этого идиота,– сказала баба-яга.

Блондинка нерешительно улыбнулась.

– Да... Нам надо идти.

Взгляд ее говорил совсем о другом.

– Что? – вскричал Петр. – Идиота? А ну повтори, что ты сказала! Да знаешь ли ты, что сделала? Ты оскорбила Че-ло-ве-ка! А ты... – ломал комедию Петр. – Иди... Иди, к своей мамочке! А я пойду один... Я пойду в горы, в пустыню... Я приду к синему морю, повешу камень на шею, спрыгну со скалы и утоплюсь... Ты этого хочешь? Ты этого добиваешься? Ну, хорошо! Пусть будет так! Пусть будет по-твоему!

Похоже, он совсем одурел от смеси водки, спирта и борматухи.

– Я ухожу! – восклицал Петр, помахивая пальцем над головой. – Ухожу навсегда. В пучину небытия! В мир иной, где нет ни зависти, ни злобы, ни печали! Но сперва, перед своею кончиною, мне хотелось бы сказать Вам несколько слов. Надеюсь, Вы не откажете в этом человеку, стоящему одной ногой в могиле? – с язвительною усмешкою обратился он к бабе-яге.

Петр схватил блондинку за руку и потянул ее за собой.

 – Идем, моя радость, мое сокровище. Два слова – и все будет кончено. Навеки!

Они пошли по улице. Он обнял ее за талию.

– Лида, не делай глупостей! – каркнула им вдогонку костяная нога.

 Петр свернул в какой-то переулок.

– Куда мы идем? – спросила Лида.

– Неважно. Нам надо оторваться от твоей пришибенной подруги. Бог мой, какая дура! А ты тоже хороша: «Нам надо идти!»

– Но ты же видел, как она привязалась!

– Значит, надо было сразу отшить ее. Кстати, кто она такая?

– Сестра.

– А ведет себя так, словно твоя мамочка... Нет, я просто не нахожу слов,– Петр с недоумением развел руки. – Какая бестактность! Таких наглых людей надо учить... Поцелуй меня.

Женщина потупилась.

– Ну, поцелуй же. Или я тебе не нравлюсь? Давай не будем играть в кошки-мышки.

Женщина промолчала, и тогда Петр сам припал к ее губам.

– Теперь ты,– насладившись долгим поцелуем, предложил он.

– Нет...

– Ну?!

Блондинка легонько поцеловала его в губы.

– Сильнее,– потребовал Петр. – Я хочу, чтобы ты целовала меня как любовника, а не как мужа.

Женщина повиновалась.

– Ну вот,– довольно улыбнулся Петр.– Совсем другое дело... Скажи, ведь я тебе нравлюсь?

– Да.

– И ты мне тоже. Не, серьезно... А вон и скамейка. Посидим?

Действительно, под одной из акаций стояла скамейка. Они сели на нее и стали целоваться.

– Ты чудо как хороша,– горячо нашептывал Петр на ушко женщине. – Милая моя, у меня никогда, никогда не было таких шикарных женщин. Ты так волнуешь меня! Я просто не могу. Мне кажется, что я сошел сума. Ты даже не представляешь, что творишь со мной! Я так хочу тебя! Не говори мне нет! Все равно ты будешь моей этой ночью!

Он зажал женщине рот поцелуем.

 – Не говори мне нет! – оторвавшись от ее губ, прошептал ей на ухо Петр. – Ты такая красивая, такая роскошная женщина. Ну почему, почему мы не встретились раньше?

Петр в волнении устремил на нее огненный взгляд.

– Богиня! – вскричал он. – Ты богиня!

И вдруг рухнул перед женщиной на колени, с мольбою протянул к ней руки и с надрывом продекламировал.

 

Я к тебе пришел

Из далеких стран.

Я тобою был

До зари пьян.

 

В свои сети меня

Заманила ты.

Мою молодость

Загубила ты.

 

Он всхлипнул и уткнулся женщине лицом в подол платья, как маленький мальчик. Плечи его вздрагивали от рыданий. Блондинка погладила его по голове.

– Что с тобой, Петя? – спросила она.

– Она не любит меня! – прорычал Петр.

– Кто?

– Жена,– он заплакал. – Жена! Кто же еще?

– Ну, успокойся.

Женщина подняла его на ноги, усадила рядом с собой.

– Успокойся, Петя,– говорила она, прижимая его к своей груди и целуя в мокрые щеки.

– Нет! – плакал Петр. – Она меня не любит! Я никогда, никогда не был ей нужен! Ты понимаешь? Нет, ты этого не понимаешь. Ты ничего, ничего не можешь понять! Я не могу так больше жить!

– Но почему? Почему?

Женщина взъерошила его волосы. Ей нравилась играть роль утешительницы молодого красивого мужчины.

– Мой милый мальчик,– прошептала она. – Ну, не плачь. Все пройдет. Все будет хорошо... Пойдем ко мне?

– Куда?

– Ко мне домой.

– А как же муж?

– Глупенький,– улыбнулась женщина. – Мой глупенький, маленький мальчик... Успокойся: у меня мужа нет.

 

Глава двенадцатая

Покаяние

За ночь небо заволокло грозовыми тучами, и к четырем часам утра хлынул ливень.

Потоки воды забарабанили по крышам домов, загудели в водосточных трубах и покатились по улицам нашего городка, смывая грязь, скопившуюся во всех закоулках за долгие дни июльской жары.

На Советской, Подпольной, Рабочей и других улицах уровень воды достиг 30–40 сантиметров, а по Колодезной дождевые потоки неслись уже настоящей рекой. Этот ливень сопровождался молниями и шквальным ветром, вырвавшим с корнем множество старых деревьев. Впрочем, по времени он не был таким уж и продолжительным – буйство стихий длилось не более 4 часов.

Петр Воробьев явился в родные пенаты в самый разгар ливня. Домашние тапочки, в которых он вышел из дому на дружескую прогулку с папой Шульцем, были унесены потоками мутной дождевой воды, а штанины мокрых брюк закатаны выше колен, поскольку нашему незадачливому поэту пришлось форсировать множество улиц, вдруг превратившихся в бурлящие ручьи, и на босых ногах гуляки налипли комья грязи.

Тихо, словно вор, «ни Гоголь и ни Пушкин» приоткрыл входную дверь и принялся вытирать ноги о коврик. Затем на цыпочках прокрался в комнату.

Настя лежала на кровати, глядя в потолок. Ее лицо было отчужденным. Услышав, как вошел муж, она не шелохнулась. С первого взгляда на жену Петр понял, что она не спала всю ночь –постель так и не была разобрана.

Он подошел к кровати с низко опущенной головой. На душе было гадко.

 – Настенька, солнышко,– с каким-то чужим, хриплым и заискивающим голосом произнес он. – Прости меня.

 Она не ответила.

 – Ну, прости...

Он протянул к ней руку, жалко улыбаясь. Жена взглянула на него с презрением, и его рука, как плеть, повисла в воздухе. На лице жены он вдруг увидел мелкие морщинки; они лежали у нее под глазами и вокруг рта; он увидел также, что кожа ее пожелтела, утратила свежесть, и что шея была тонкая и хрупкая, а глаза – опустошенные. Как же он раньше этого не замечал!

– Я знаю, что был не прав,– покорно склонив голову, выдавил из себя Петр. – Так получилось... Я перебрал... Ну, пожалуйста, прости... в последний раз, а? Я больше не буду. Честное слово, никогда больше не буду. Вот ты увидишь, ты сама потом увидишь...

За окном ослепительно блеснула молния, и послышались раскаты грома. Из распоротого чрева небес с новой силой хлынули потоки дождевой воды.

Из глаз мужа потекли слезы.

О, как противен, как гадок сам себе был он в эту минуту!

– Ну, я подлец,– со слезами раскаяния на глазах, проговорил Петр. – Согласен. Ну, что ж... А ты прости? Ведь не совсем же я пропащий человек? Ты только дай мне возможность исправиться.

Теперь разъяренный бык превратился в мокрую курицу... Жена отвернулась от него. Губы Петра жалостливо задрожали – красоваться было уже не перед кем.

– Ну, хочешь, я встану перед тобой на колени, а? – предложил Петр, глотая слезы. – Хочешь? Я знаю, что виноват перед тобой. Но ведь я же тебя люблю!

 Он тут же чувствовал всю фальшь своих слов. Он предал свою любовь. И знал об этом.

Петр опустился на колени.

– Настенька, родная моя, поверь, в последний раз. Ты сама увидишь, я больше не возьму в рот ни капли спиртного. Я исправлюсь... Буду помогать тебе... мыть полы, читать детям книжки... Помогать во всем, сама увидишь. Ты только улыбнись.

Ему так хотелось, чтобы жена побранила его, поплакала у него на груди, как бывало когда-то, а потом и простила... Но она, казалось, не слышала, и не хотела больше слышать ничего.

 

Вместо эпилога

Эта встреча, как думалось ему, была чистейшей случайностью. Но не была ли она, в своем роде, неким новым испытанием? Неким экзаменом, тестом на право называться мужчиной, который он был обязан выдержать ради себя самого, ради жены и детей, ради своей любви? Не устраивает ли Жизнь каждому из нас свои экзамены? И как часто бываем мы похожи на нерадивых учеников: срезываемся на самых элементарных вопросах, вновь идем на переэкзаменовку, вытаскиваем все те же билеты, и с каждым новым заходом сдавать экзамен нам становится все трудней. А когда Жизнь выставляет нам свои оценки – болезни, несчастья, скорби и одиночество – мы сетуем на судьбу.

Его экзаменатор стоял в очереди у бочки с пивом, переминаясь с ноги на ногу и почесывая голову. Увидев проходящего мимо товарища, он приветливо взмахнул рукой:

– О, Петек! Греби сюда!

Петр нехотя подошел к Таежному Волку. Каждая черточка в нем была ему невыносимо противна.

– Привет!

– Здорово...

Небрежное пожатие рук...

Как и в прошлую их встречу, вечер был чудесен – солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая край неба в нежно-багряные тона.

– Сколько тебе? – деловито спросил Волк.

Петр вздохнул, переступив с ноги на ногу. Давно ли он не смел смотреть в глаза жене? «Смотри, Петя, в последний раз,– сказала тогда Настя. – Или водка – или я. Выбирай».

– Так сколько тебе? – нетерпеливо спросил Керя.

– Я не буду.

– Да ты чо? – остолбенел Волк.

Теперь он стоял уже у самого крана. Продавщица подгоняла:

– Давайте быстрее. Не задерживайте.

– Так сколько тебе брать?

– Я ж сказал: не буду,– хмуро проронил Петр, силясь придать своему голосу необходимую твердость.

В очереди заволновались.

– Да чо вы там телитесь? Давайте, рожайте скорее!

– Шесть бокалов,– решил Сергей и крикнул: – Вова!

Подошел Вова. У Вовы – мясистое лицо с отвислым подбородком и маленькими заплывшими глазками; волосы русые, редкие, ниспадающие на узкий лоб, а уши — большие и слегка оттопыренные. Одет Вова в просторную клетчатую рубаху навыпуск, под которой вырисовывался округлый, как у беременной женщины, животик. Брюки он носил тоже просторные, светло-кремового оттенка, живописно украшенные пятнами винного цвета. На ногах Кериного приятеля болтались искривленные шлепанцы, а на лице играла безмятежная улыбка – похоже, этот человек был вполне доволен своей жизнью.

Троица отошла в сторонку и пристроила свои кружки на поверхности крыла над колесом бочки.

 – Знакомься,– представил Керя своего приятеля. – Вова.

Петр нехотя пожал протянутую руку.

– Петр,– сказал Волк. – Мой лучший кент!

Этими словами церемония представления была окончена, и мужчины стали пить пиво.

– Да... Хороша,– высказался Вова с блаженной улыбкой, отпив с полбокала. – Особенно после вчерашнего бодуна...

– Ну,– кивнул Керя, сдувая пену с верхней губы. – Недурственно...

– Туда бы еще добавить грамм по пятьдесят водяры,– мечтательно заметил Вова,– и ваабще было б нищак.

Мужчины допили по первой кружке, пошли по второму кругу.

– Так какие будут предложения, а, братва? – поинтересовался Вова. – Может, сообразим на троих?

– Я не пью,– сухо отказался Петр.

– Что так? – участливо спросил Вова. – Печень?

– Нет, почки!

– Слушай его! – засмеялся Волк. – На прошлой неделе мы с ним так загудели!

– Так что ж ты тогда тут нам мозги компостируешь? – добродушно удивился Вова. – Я же вижу: свой чувак!

Лицо Таежного Волка расплылось в довольно глупой улыбке:

– Сколько ж это мы с тобой мекнули, а? – спросил он у Петра и стал подсчитывать количество поглощенного ими спиртного. Воспоминания папы Шульца были сбивчивыми.

– Послушай, Петек, а я чо, действительно плавал в какой-то канаве, или мне это только приснилось? — решил освежить свои воспоминания Волк.

– Плавал,– подтвердил Петр.

– Как это? – искренне удивился Волк.

– Вольным стилем.

– Да ну!

Похоже, это было для Кери полной неожиданностью.

– А ты куда потом подевался? – стал расспрашивать он. – Помню, как мы с тобой бухали в ганделике, а потом, кажется, добавляли еще у Бабы Тони.. И, вроде бы, из-за чего-то там поцапались? Ну, ты и шебутной, когда выпьешь, скажу я тебе! Молодец! Люблю таких.

В немногих словах Керя попытался воскресить в памяти дальнейшие события.

Из его слов выходило, что он ходил под окнами женского общежития, и все свистел, намереваясь познакомиться с какой-нибудь "шмарой", пока одна из них, действи­тельно, не выглянула и не сказала ему, чтобы он не мешал спать. Однако Керя не унимался, и тогда девушка, вновь выйдя на балкон, вылила ему на голову ведро помоев.

– В общем, погулял от души! – заключил свой рассказ папа Шульц. – Правда, потом пришлось погрызться со своей коброй... Прихожу домой, а она кричит с порога: «Где был, гуляка!» И качалку наготове держит. Я ей: «Не твое дело. Где был – там уже нету!» А она: «Как это не мое дело? Как это не мое дело? С какой это ты шлюхой таскался?» Эх, я как вспыхну – ты ж, Петек, мою натуру знаешь! – как понесу ее по кочкам! «Какая шлюха! Ты чо мелешь, дура?» А она: «Не такая я и дура, как ты думаешь!» Побежала в комнату, зеркало тащит. На, кричит, погляди на свою рожу, кобель поганый! И без справки ко мне больше не подходи! Я зырк в зеркало – а и точно: морда такая, словно по ней трактором «Беларусь» проехали. И вся шея в синяках. А откуда они взялись – понятия не имею.

– Вот видишь,– сказал Вова, благостно улыбаясь. Водка – это зло. А зло надо уничтожить. И подумайте сами, парни: если не мы – то кто?

– Действительно,– сказал Волк. – Кто?

 Приятели выжидающие посмотрели на Петра.

– Так что? – наседал Вова,– пропустим по стаканчику сухаря – и в разбежную? Чисто символически? За наше знакомство?

«Или водка – или я,– так сказала жена. – Выбирай».

«Да ты мужик – или баба?» – вдруг насмешливо шепнул Петру на ухо злобный чертик.

Ему бы плюнуть прямо в его скверную харю, но он вступил в с ним в мысленный диалог:

- Но я же слово давал...

- Да только по сто грамм, чтоб поддержать компанию! А то, ведь, и правда, неудобно как-то. И сразу же – домой.

 

***

В сером небе выдавился бледный рог месяца.

Мужчины стоят на полутемной улице. Петр держит Вову за пуговицу рубахи и вдохновенно декламирует стихи:

 

Лошадь в стойле стояла,

Сено жевала, фырчала,

И тихо хвостом мотыляла…

 

Конец

Забалка - район города


Это интересно!

Николай Довгай

Печальная история, стихи

Николай Ганебных

Муха, рассказ

Анастасия Матвиенко

Катеринины цветы, рассказ


 


Это интересно!

Николай Довгай

Человек с квадратной головой, рассказ

Лайсман Путкарадзе

Веснячка, рассказ

Вита Пшеничная

Наверно так в туманном Альбионе, стихи


 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


 

Рассылка новостей Литературной газеты Путник

 

Здесь Вы можете подписаться на рассылку новостей Литературной газеты Путник и просмотреть журналы нашей почты

 

Нажмите комбинацию клавиш CTRL-D, чтобы запомнить эту страницу

Поделитесь информацией о прочитанных произведениях в социальных сетях!


Яндекс цитирования