01.06.2020

Пламя

Авторский сайт Николая Довгая

На закате дней

11

Море лежало у берега – ласковое и безмятежное. Дул легкий бриз. Толик сидел у костерка, наяривал на гитаре и пел приятным баритоном:

Колокольчики-бубенчики звенят, 
Рассказать оду историю хотят
Как люди женятся и как они живут
Нам об этом колокольчики споют.

А у хозяйки, Катерины молодой,
Муж был старый, некрасивый и худой.
Поистратил все силенки в стороне,
Не оставил ничего своей жене.

Раз приходит муж с работы говорит:
Дорогая, нам разлука предстоит.
Уезжаю, дорогая, на три дня,
Ты смотри уж тут, не балуй без меня.

Отблески огня падали на его широкую грудь, смуглые щеки, длинный горбатый нос и густые вьющиеся волосы, нависающие над гладким выпуклым лбом. Стального цвета глаза были немного навыкате – явный признак еврейской крови. На нём была клетчатая рубаха и потертые джинсы, а на ногах красовались бежевые мокасины. Это был рослый, хорошо сложенный мужчина, производивший впечатление сильного хищного зверя. Передвигался он упругими кошачьим шагами, и у него был хорошо поставлен боковой удар. Он и впрямь любил поохотиться – на женщин, понятно, и по этой причине частенько попадал в различные переделки. Сейчас ему было тридцать лет, и он полагал, что это наилучший возраст для мачо, ибо именно в этой точке жизненного пути открывается самый широкий диапазон для отстрела – от семнадцатилетних курочек до солидных опытных дам.

Его жена, Виктория, сидела рядом с ним, прислонясь красивой кудрявой головкой к его плечу, а он с Томой и Мишей – их сыном – расположился напротив них.

Вечер стоял чудесный. В небе высветились звезды и загадочно мерцали в небесной вышине. Пламя костра завораживало, и пение Толика, игравшего на гитаре, настраивало на минорный лад:

Муж уехал, на диванчик я легла, 
Долго думала, уснуть я не могла,
А как уснула, что же чую, боже мой!
Кто-то гладит между ног меня рукой…

Песенка, конечно, была вульгарная, и слушать её их сыну не пристало, однако же не затыкать ему уши ватой?

Невдалеке чернела машина Толика, на которой они приехали на лазурное побережье и сбоку от неё виднелись их палатки. Это происходило в начале восьмидесятых годов. В то время они ещё дружили семьями. Их жены работали инженерами-экономистами на заводе «Паллада», который строил доки – но только в разных цехах – и жизнь казалась им устойчивой и ясной, а СССР – несокрушимой могучей страной.

Славное, однако, то было времечко! Леонид Ильич Брежнев постоянно испытывал чувство глубокого удовлетворения от успехов Советского народа, а все остальные – горячо одобряли и поддерживали генеральный курс компартии. Советские хоккеисты громили шведов, чехов и канадцев, Анатолий Карпов одерживал виктории на шахматных турнирах, и трудовые коллективы вызывали друг друга на социалистические соревнования, брали встречные планы, и никто не думал, не гадал даже, что СССР может рухнуть в одночасье, как карточный домик.

Толик работал фотографом в фотоателье на улице Суворовской, однако оно было лишь ширмой, прикрывавшей основной род его деятельности и дававший ему возможность «клеить» там дамочек. Он был из тех парней, о которых пелось в кинофильме «Следствие ведут знатоки»: «Если кто-то, кое-где у нас порой, честно жить не хочет…» И с этими-то нехорошими парнями отважные, совестливые и очень умные люди в погонах и вели свой незримый бой.

Было в ходу в те времена такое словечко: фарцовка. Оно означало запрещенную в СССР спекуляцию дефицитными импортными товарами. Так вот, Анатолий Сасс начал подвизаться на этом поприще ещё со школьной скамьи.

Начинал фарцевать шариковыми ручками, затем стал «доставать» виниловые пластинки, аудиокассеты, бобины. Позднее переключился на болоньевые плащи из Италии, заграничные магнитофоны, джемпера и всякие шмотки. С течением времени оброс нужными связями, стал поставлять иностранным гражданам девочек, научился так-сяк изъясняться на английском языке: Do you have anything for sale? (У вас есть что-нибудь на продажу?»)  Короче сказать, мог и чёрта с рогами достать – за соответствующую плату, понятно.

Перед западом благоговел, а к своей стране относился отрицательно: мол, не дает распрямить крылья оборотистым парням вроде него. На Западе спекулянт – это же самый уважаемый человек! Там это слово не несет в себе негативного оттенка, ибо спекулянт – это наиболее головастый и энергичный член общества. Он идет, как ледокол, впереди всех, нащупывает узкие места в потреблении товаров и снимает сливки. А уже за ним устремляются производственники и заполняют дефицитную нишу. Таким образом, рынок сам регулирует спрос и предложение. А у нас в СССР всё закостенело, на кремлёвском Олимпе засели одни старцы и нет никакого движения вперед. А как хотелось дохнуть свежим воздухом свободы, зажить припеваючи, как и на благословенном западе! И желалось, очень желалось Анатолию Сассу, чтобы СССР поскорее накрылся медным тазом и разлетелся, к чертовой бабушке, на мелкие куски!

И сбылась мечта деловара: незримый бой был проигран подчистую, и страна полетела в тартарары под громкие свистки об ускорении, гласности и новом мы́шлении. Люди на предприятиях оставались без зарплат, станки продавали за бесценок, новёхонький метал резали и увозили за бугор, как металлолом. Людей увольняли с производств пачками, и каждый спасался с тонущего Титаника, как только мог: кто-то торговал на базаре колбасой, иной – турецким барахлом, или газетами. Толик ухватил момент, набрал кредиты в банках за небольшие откаты, и так приумножил свои доходы – мама не горюй! А когда Паллада окончательно сплела лапти – пристроил Вику, через нужных людей, в Морском порту. Она зацепилась там, как кошка лапой за куриный окорок, и постепенно доросла до главбуха…

– Плесни-ка еще, дружище. 

Елагин потянулся к бутылю с вином и наполнил стаканы. Они дозаправились. Вино было домашнее, очень приятное, источавшее неповторимый аромат Лидии. Толик провел рукой по струнам и снова запел.

У бабушки под крышей сеновала 
Хохлатка-курочка спокойно проживала.
Жила она, не ведая греха,
Пока не повстречала петуха.

Когда костерок догорел, они испекли в золе картофель и, обжигая ладони, ели его, запивая душистым вином. Потом их жены и сын ушли спать в палатки, а они с Толиком всё сидели у потухшего костра и решали вечные вопросы бытия.

Параллельно с этим приятели пытались разрешить и другую архиважную задачу: добраться до донышка трехлитрового бутыля. Задача эта была, прямо скажем, не из легких. Однако же мужчины и не искали легких путей.

Елагин в подобного рода делах слабаком не был никогда, и мог поднять на грудь изрядное количество спиртного, однако же перед Толиком он снимал шляпу: этот бугай был способен «гудеть» всю ночь напролёт, а утром, как ни в чём ни бывало, отправляться на работу.

Толик наполнил стаканы и изрёк:

– Лучше быть здоровым и богатым, чем нищим и больным! (Это была его любимая присказка). Так выпьем же, Ваня, за то, чтобы у нас с тобой было всё, и чтобы нам за это не было ничего.

Они осушили стаканы, и Елагин вступил в дискуссию:

– Так не бывает, Толя. За всё в этом мире надо платить. А ты, как я вижу, хочешь без билета в рай въехать.

Толик начал оппонировать:

– Туфта всё это.

– Почему, туфта?

– А потому. Ты этот рай видел? Я – нет.

– Но это вовсе не означает, что он не существует, – стал выстраивать свою логическую цепочку Елагин. – Электричества мы с тобой тоже не видели, верно? Но попробуй, сунь палец в розетку – и тебя так шарахнет… Так что законы лучше не нарушать – ни духовые, ни физические. Себе дороже будет.

– Туфта всё это, – убеждённым тоном повторил Толик.

– Нет, ты аргументируй! Аргументируй! – возражал Елагин. – Почему туфта?

– А потому, что жизнь дается только один раз. И во второй раз ты из материнской утробы на свет божий не вылезешь. И что там, за гробовой доской, не ведомо никому. А посему, пока молодой и здоровый, бери от жизни всё, что могёшь.

– А кем дается?

Тут он и расставил ему ловушку, но Сасс изящно обошёл её:

– Папой с мамой.

– Так что же, по-твоему, Бога нет?

Губы Толика растянулись в снисходительной улыбке. Он посмотрел на Елагина так, как смотрят взрослые дяди на несмышлёного ребенка.

– А ты что, в самом деле веришь во все эти сказки?

– Но как же так! – удивился Елагин. – Ведь ты же умный человек! Что же, по-твоему, этот земной шар, это море, и эти звезды, – он простер руку к небесам, – и вся наша разумная жизнь на планете Земля – всё это само собой сочинилось? Без всякой идеи, без смысла, простым хаотичным сочетанием материальных частиц? Так ведь даже часы на твоей руке не появились из слепого сочетания комбинаций из элементов таблицы Менделеева, их мастер сотворил, не так ли? А уж живой организм…

– Послушай, Ваня… – Толик качнул мясистой ладонью. – Перестань гнать пургу… Давай-ка лучше еще крякнем.

Они крякнули, и Толик загрыз вино помидором. По его толстым пальцам заструился томатный сок. Елагин поднял палец и сказал:

– Ты нигилист! Именно о таких типах, как ты, и писал Тургенев. Тебе бы только лягушек резать, как Базарову. А всё духовное – по барабану. 

– Я реалист, – возразил ему на это Сасс. – Прагматик. И не витаю в облаках, как ты, а хожу по этой грешной земле. Мне нужно прежде всего пощупать, понюхать, чтобы поверить во что-то. Но даже если ты прав. Даже если имеется некий Творец, и он создал некий механизм. Так мы-то с тобой находимся внутри этой системы. Мы – только маленькие колесики, и как устроены наши часики, нам неведомо. Мы крутимся в этой юдоли, пока не выработаем свой ресурс, а для того, чтобы узнать, как всё устроено в сем бренном мире, нам надо выйти из замкнутой системы, увидеть её со стороны. Но мы с тобой этого сделать не могём. А если бы и могли – ещё не факт, что сумели бы разобраться во всех этих винтиках и шестеренках. Так какие тогда претензии к нам? Все вопросы к Творцу! К Нему, к Нему одному! Он создал этот мир? Он. Вот и пускай теперь и расхлебывает эту кашу, коли Сам её заварил.

– А твое дело, значит, сторона?

– Точно!  

Они налили еще.

– Хорошо, – сказал Елагин миролюбивым голосом и поднял ладони вверх в знак капитуляции. – Ты убедил меня. Всё в этом мире происходит по воле Творца, и без его изволения ни один волос не падёт с нашей головы. И пока мы не выйдем за грань земного бытия – как тут всё вертится, мы узнать не могём. Заметано. Но ведь есть же и посланники Бога. Они-то выходили в сферы духовные, за пределы этого мира, и объясняли людям, что тут к чему?

– Да? И кто же это, например, позвольте полюбопытствовать? – в голосе Сасса звучали нотки сарказма.

– Ну, хотя бы тот же царь Давид. Слыхал о таком?

– А то! – губы Толика растянулись в нехорошей усмешке. – Льва догонял, и голыми руками ягненка из его пасти вырывал. Голиафа камнем замочил. Рембо отдыхает! А сколько он филистимлян истребил, не щадя никого, даже и скота бессловесного? Людей пилами пилил, молотил их цепями, призывал побивать младенцев головами о стены. Это чо, Бог ему такие ценные указания давал?

Елагин не был силён в святых писаниях и потому сказал:

–  Ладно. За царя Давида я не буду, как говорится, мазу тянуть. А Христос? Уж Он-то никого камнями не побивал, Он исцелял людей, воскрешал их из мёртвых. Его чо, тоже отвергаешь?

–  И чем это для Него кончилось, ты помнишь? Те самые ребята, которых он исцелял и воскрешал из мертвых – они же первые и начали кричать потом Пилату: «Распни Его!»

– Ну, тут ты загнул, – не согласился с ним Елагин. – Кричали-то как раз те, кто Его отвергал.

– Э, нет, – Толик помахал пальцем у своего горбатого носа. – Это были именно те, кто кричал Ему сперва «Осанна!», а потом – «Распни!»

Спорить было бессмысленно, и Елагин сказал:

– Как там всё было – ты знать не можешь. Но ты Христа не касайся. Это – святое. Понял?

Сасс потянулся к нему со стаканом в руке и ответил так:

– А ты знаешь, в чём состоит главная идея Библии?

Зрачки его хитро блестели.

– Нет. Скажи.  

– Ну, слушай. Придёт Машиах, и миром станет править каста избранных. Им будет принадлежать всё, а остальным – фига с маслом. И я живу как раз по этой самой заповеди: «Пусть у меня будет всё, и мне за это ничего не будет». А ты, если, желаешь, снимай с себя последнюю рубашку, и отдавай её ближнему своему. И флаг тебе в руки!

Как давно это происходило – казалось, в какой-то прежней жизни.

Они пили душистое вино под звездным небом, калякали за жизнь, воображая себя большими умниками, а на самом деле, не понимая в ней ни бельмеса. Но те слова, что они произносили той ночью, никуда не делись и продолжали жить в их душах. Так, всяком случае, чувствовалось Елагину.

12

Юра направился к подъезду. В руке он нёс футбольный мяч. Он поднялся на свой этаж, вышел из лифта, и увидел Ивана Ивановича.

– Здравствуйте, дядя Ваня, – поздоровался мальчик.

– Здоро́во, казак, – сказал Елагин. ­– Ну как, много голов забил?

– Пять.

– Молодец. А у меня к тебе разговор есть. Может, заглянешь ко мне, если не слишком спешишь?

Он распахнул перед Юркой дверь. Тот помешкал немного и вошел в прихожую. Иван Иванович затворил за ним дверь, и они проследовали на кухню.

– Садись.

Юрка сел за стол на предложенный ему стул.

– Чай будешь?

Он помотал головой:

– Нет.

– Ну, как хочешь.

Елагин устроился напротив него.

Этот мальчик вызывал у него симпатию, и Елагину хотелось помочь ему. Ведь отца у него не было, а мать… Но с чего начать? Ведь они – люди разных эпох…

– Что-то я атамана вашего, Джельсомино, давненько не видывал? – закинул он пробный шар. – Где это он?

Юрка сдвинул плечами. Мяч он держал под рукой.

– И ни братца его рыжего, ни этого, белобрысого… как его, дай Бог памяти?

Мальчик поднял глаза:

– Потапа?

– Его самого, голубчика.

Юрка переложил мяч на колени. Елагин продолжал:

– Я слыхал, будто они в милицию попали? Говорят, шарили в чужом дворе, потом женщину убили, ограбили ее… Так?

Ответ был дан на языке телодвижений – Юрка пошевелил плечами.

– Говорят, сняли с мертвого тела золотые колечки, отнесли их в ломбард, а потом напились, как свиньи, – вел дальше Иван Иванович, держа мальчугана в прицеле своих цепких глаз. – И их, прямо тепленькими, и повязали.

Он поднялся со стула и прошелся по кухне:

– И теперь все, тюрьма. Или колония. Прощай, воля!

Елагин испытующе посмотрел на мальчика:

– Может, и ты с ними был?

– Нет, – Юрка поднял голову и, глядя Ивану Ивановичу прямо в глаза, замотал головой. – Нет, дядя Ваня! Меня там не было!

– Значит, повезло тебе в этот раз… Но ты мог там оказаться. Разве нет? Подошел бы к тебе Джельсомино, и сказал бы: «Есть дело, Юра. Пошарим маленько во дворе у одной тетки. Подлатаемся на сигареты и пивко». И что бы ты ему ответил?

Он не сводил проницательного взгляда с мальчугана.

– Ведь он же у вас там верховодит, не так ли? Откажешься – и рыжий заявит, что ты боягуз. А тебе-то надо доказать, что и ты – парень фартовый, верно? Не маменькин сыночек какой-нибудь…

И, поскольку Юрка продолжать хранить молчание, Иван Иванович уверенно заключил:

– И пошел бы ты с ними, как глупый баран, на это дело. Рыжие женщину бы убили, а ты, как соучастник, с ними прицепом – ту-ту! – по тундре, по железной дороге… А? Как Потап.

Он сделал паузу, давая мальчику время на осмысление этих слов.

– Ну а, допустим, что у этого рыжего хватило бы мозгов на то, чтобы не нести эти сережки в ломбард, – стал рассуждать Елагин. –  И дело оказалось бы нераскрытым. Что тогда?

Он не спускал с паренька глаз:

– Как бы ты поступил, окажись вместе с ними? Пошёл бы в милицию и заложил бы своих дружков? Или же промолчал, и жил бы с этим камнем на душе всю свою жизнь?

Юрка заморгал. Иван Иванович так и впился в него взглядом:

– А ты хоть представляешь себе, Юра, что значит жить с таким грузом на совести? Постоянно вспоминать эту убитую женщину? Видеть её в своих снах? Не дай тебе Бог, парень, изведать это…

– Но меня, же там не было, дядя Ваня! И я никого не убивал!

– Потому, что Бог отвел, – жёсткое ответил Елагин. – Но это тебе – первый звонок оттуда, – он помахал указательным пальцем вниз. – Чтобы ты поразмыслил над своими поступками. И призадумался над тем, как жить дальше. Понял?

– Да.

– Это хорошо, коли так. А теперь давай рассмотрим и такой, казалось бы, благоприятный для тебя вариант. Вот залезли вы в чужой двор, поживились там разным добром – и все шито-крыто. Сдали железяки в пункт приема металлолома, накупили выпивки и сигарет. Гульнули. Нищак! Всё прошло как по нотам. Так почему бы не провернуть этот фокус еще разок? И вот вы уже сарайчик чей-то почистили, или на чердаке у бабульки какой-нибудь пошуровали… Во вкус вошли. Не жизнь – лафа! Пора браться и за серьезные дела! Ларек там подломить, или хатку чью-то выставить. Ведь риск – благородное дело, не так ли? А работают пусть дураки. Да и опыт у вас уже, кое-какой, имеется. И бригада сколочена крепкая, надежная.

Он выдержал паузу.

– И, как ты думаешь, Юра, что ожидает тебя на этом пути?

Плечи мальчика взмыли к ушам и безвольно опустились.

– Уважение? Счастье? Можешь ты сложить два и два? И просчитать, какой в итоге получится результат?

По всему было видно, что решить самостоятельно эту нехитрую задачку Юрка не мог, и Елагин подсказал ему ответ:

– Если вы не засыплетесь на третий, или пятый раз – то погорите на десятый. Это – и к бабушке ходить не надо. И в итоге, – он изобразил пальцами решетку: – Опять тюрьма! Весь вопрос состоит лишь в том, как скоро вы попадетесь.

Елагин подошел к мальчику и опустил ему руку на плечо:

– Юра, если тебя грузят эти мои разговоры – так я тебя не держу. Ты можешь встать и уйти. Но скажи мне: как ты думаешь, чего я тебе желаю? Добра, или зла?

– Добра, – сказал Юрка.

– Ну, так что, тогда продолжим нашу беседу?

Мальчик кивнул.

– Смотри, Юра, – сказал Иван Иванович, – Смотри, не ошибись. Я повидал на своем веку немало. Даже и такого, чего бы не хотел. Ты же ещё только стоишь в начале жизненного пути. Так что тебе есть прямой резон выслушать меня, и пошевелить мозгами – если они у тебя, конечно, имеются.

Он прошелся по кухне.

– Если ты думаешь, Юра, что я – святой и праведный, то ты ошибаешься. Я в молодости куролесил так, что только держись. И за воротник закладывал, и безобразничал. И дружки у меня были – по образу и подобию моему. Вся разница между нами лишь в том, что я на каком-то повороте судьбы тормознул, а они – нет. И все они кончили скверно.

Елагин скосил глаза на притихшего Юрку – тот ловил каждое его слово.

– Но мой личный опыт, возможно, тебя не убедит, и у тебя-то как раз всё сложится иначе? Возможно, тебя-то как раз выпивка, курение, сквернословие и прочие непотребства к добру и приведут? – он испытующе взглянул на мальчугана. – Может быть, ты даже знаешь кого-то, кто обрел свое счастье на этом пути?

Под тяжестью его взгляда, Юра смутился.

– Так что? Знаешь?

Юрка помотал головой:

 – Нет.

– А давай-ка поищем в твоём ближайшем окружении? Ты отца Джельсомино, дядю Яшу, помнишь?

– Нет.

– А я его знавал. Вор он. Карманник. Нигде не работал ни одного дня. Пока молод был – гусарил, а как воровскую квалификацию утрачивать стал, так и начали его ловить и бить. И пошел он по лагерям страны нашей. Помнится, как-то раз вытянул он кошелек на базаре у одной дамочки – так его поймали и отделали так, что он месяца два кровью харкал. И почки, и печень отбили. Ребра сломали. Еле-еле отошел. А жить-то как-то надо. И что ему прикажешь делать? Специальности нет, он только воровать умеет… И взялся он опять за старое. И опять его поймали, и избили, и теперь он – весь покалеченный – сидит в тюряге. А ведь как красиво стартовал!

Они помолчали немного.

– И теперь сыновья его тоже пошли той же дорожкой… Генка, так тот, пожалуй, лет на десять загремит, а его братец – учитывая, что он малолетка еще, и только лишь шваброй по голове тетю Виту ударил, а не ножом пырнул – годика три-четыре схлопочет. А тюрьма, Юра – это не курорт! Ты даже и представить себе не можешь, как она ломает людей. Лучшие годы, когда ты мог бы творить, любить, жить вольной жизнью среди свободных людей – и вычеркнуты из твоей жизни! И ради чего?

Он присел напротив мальчугана, опустил руки на стол и посмотрел ему в глаза:

– Ради какой-то великой идеи? Они что, Родину защищали? Или у них заболела мать, и они полезли в чужой двор, чтобы достать ей денег на лекарства?

Молчок.

– Нет. Цель у них была иная – накупить всякой дряни и привести себя в скотское состояние. И ради этого они убили человека!

Он встал, прошёлся по комнате.

– В общем, Юра, я не буду тебе морали читать, ты и сам уже парень взрослый. Так что думай своей головой, что тебе больше подходит: хорошо учиться в школе, получить профессию, жениться на скромной девушке и быть уважаемым человеком – или пойти по стезе твоих дружбанов.

Мальчик сидел, опустив голову, и мигал глазами. Елагин улыбнулся ему:

– Ну, всё. Проработка окончена. Ступай.

Юрка встал, держа мяч в руках, и вдруг сказал:

– Спасибо, дядя Ваня.

13

После обеда Елагин прилег отдохнуть и уснул. Грудь его мерно вздымалась, дыхание было спокойным и глубоким. Внезапно он очнулся и сел на кровать. Комната была залита серым светом, и сквозь тюль в проемах окон струился блеклый свет.

Он поднялся с ложа, подошёл к окну и отдернул штору. За ним он увидел свою Томочку. Она прильнула лицом к оконному стеклу и смотрела на него любящими карими очами.

Он понял, что ей без него плохо и что она зовет его к себе. И ему тоже хотелось соединиться с ней. Если бы не это стекло…

Вдруг он ощутил себя в своем теле, лежащим на кровати. Он проснулся – на этот раз уже в материальной оболочке. Какое-то время он лежал, боясь расплескать то тонкое, нежное чувство, которое они испытали друг к другу в эфирном мире. Потом встал, умылся, вышел на балкон.

Солнце уже клонилось к линии горизонта, окрашивая облака в оттенки красного.

Сколько раз это солнце уже всходило над землей и погружалось за окоем? Сколько родов человеческих явилось и сошло в могилу, наблюдая эти восходы и закаты? Вот и он, похоже, уже оканчивает свой земной путь, так, в сущности, и не поняв в этой жизни ничего. И жил-то он сикось-накось… И согрешал по полной программе… А уже пора и подбивать бабки…

Он опустил взор вниз.

По тротуару шла, разболтанно вихляя бедрами, Элеонора Соскина. Юбчонка у неё была так коротка, что едва прикрывала трусы, руки и живот были оголены, и на плече у неё сидел татуированный паук.

Что ж, подумал он, всё справедливо. Он уже пожил на этой планете, а она ещё только начинает свой жизненный путь. И как его пройти – это дело сугубо личное для каждого человека.  

Литературный конкурс ПЛАНЕТА ПИСАТЕЛЕЙ!