01.06.2020

Пламя

Авторский сайт Николая Довгая

На закате дней

5

– А я вчера причастилась, – сказала она, войдя в палату.

Руки ее были вытянуты по швам, и она напоминала собой первоклассницу, получившую пятерку в школе.

– Вот и молодец! Вот и умничка! – раздались с коек доброжелательные голоса больных женщин.

Жена сияла от радости. А он, с нехорошим предчувствием каким-то подумал о том, что не стоило ей этого говорить.

Он и сам не знал, откуда возникло в нем это ощущение. Но почему-то был уверен, что среди этих женщин находится, по крайней мере, одна, для которой слова его жены были, как кость в горле.

Это была грузная тетка с темным неприятным лицом и распухшими ногами-колодами. Она все охала да ахала на своем лежбище. Жаловалась, что никому не нужна – ни детям, ни невестке, ни внукам. А ведь как много она для них сделала! Сколько сил и здоровья им отдала! А сколько крови они из нее выпили? Неблагодарные!

Доставалось от нее, разумеется, и врачам, и медсестрам, и даже, почему-то, депутатам Верховного Совета.

Очень трудно было поверить, чтобы эта женщина могла искренне разделить чью-то радость. И он как-то даже поймал себя на мысли о том, что ее проблемы с головой были логичным следствием ее дурного характера. И что ей надо бы не таблетки глотать, а поразмыслить о душе своей бессмертной.

А вечером – как в воду глядел! – он застал жену в депрессии, и ему пришлось приложить немало усилий, чтобы глаза ее, полные скорби и отчаяния, вновь потеплели, и она начала ему улыбаться.

Дни шли за днями, и она угасала, как свечка. Ела словно воробышек, жила на уколах и обезболивающих порошках. Через две недели, совершенно опустошенную, он забрал ее домой. И началась изнурительная битва, которая тянулась почти два года.

Как ему удалось выстоять в ней – он и сам этого не понимал.

Ее мучили сильные боли в ногах, спине, участились судороги, и не было ни одной ночи, в течение которой они могли бы выспаться. Постоянная бессонница выматывала. Он научился делать уколы, массажи, компрессы, натирания всевозможными мазями, ножные ванночки. И днем и ночью водил ее в ванную по множеству раз, и там разогревал ее тело под струями горячей воды – и тогда её боли на короткое время отступали, но затем возвращались вновь, и все опять катилось по тому же накатанному инфернальному кругу. Нужно было готовить и особые жидкие кашицы, и многократно перетирать их через ситечко, и прибираться в доме, и бегать в магазины – словом, он заменял собою и сиделку, и домработницу, и медсестру. И не было ни одного дня (а случалось и ночи) когда бы он не молил Бога об ее исцелении.

И – все напрасно. Состояние ее ухудшалось. Проглатывать пищу становилось все трудней. И речь ее становилась все невнятнее и, наконец, перешла в мычание, и он стал держать наготове тетрадку и карандаш, в которой она делала для него свои записи:

«Ваня, я не хочу больше жить. Убей меня!»

Ходить она перестала приблизительно через месяц после того, как он забрал ее из больницы. Сидела в своей спаленке. Он подсаживал ее на стул, и она становилась на нем на колени, положив локти на столешницу стола, на которой он раскладывал подушечки. Это была наилучшая поза для ее страдающего тела.

Очень часто он встречал рассвет, ни сомкнув глаз, и затем падал на кровать, как подстреленная птица. Но опять раздавались ее стоны, и он отрывал тяжелую голову от подушки и, словно в фантасмагорическом сне каком-то, брел к ней – чтобы разделить ее боль.

Боль, которая не утихала даже и в минуты ее краткого сна.

Чтобы облегчить ее страдания, он ложился с ней в кровать, и прижимался к ее родному одряхлевшему телу и прилеплялся к ее ноющим ногам. И тогда её боль каким-то непостижимым образом перетекала в его ноги.

Жена погружалась в дрёму, а её боль начинала разгуливать по его костям.

Был и еще один метод, который он выдумал для облегчения ее страданий.

Чтобы обеспечить отток крови от ее ног, он клал их себе плечи и сидел на кровати, стараясь не шевелиться. Постепенно ее боль отступала, и жена засыпала, и он стерег ее драгоценный сон в ночной тишине. Но сидеть на постели с побранными под себя ногами, было не так-то просто, и голова его наливалась чугунной тяжестью. Он клевал носом. Полчаса… Хорошо, если проходил час – и она просыпалась. И он опять массажировал ее, и натирал ее ноги всевозможными целебными мазями, и делал ей уколы, и всему этому не предвиделось никакого конца.

Он не знал, какие физиологические процессы протекали в ее организме – однако мочиться жена стала очень часто, и теперь в их спальне стояло пластмассовое ведро, на которое он то и дело усаживал её. И на бедрах ее образовались пролежни, и они начали кровоточить, и он поднимал ее на руках, как малого ребенка, и перекладывал с бока на бок. И душа его страдала, видя её непрестанные мучения. И он сам стал похож на какую-то угрюмую тень…

Ах, куда же кануло то молодое время, когда он увидел ее впервые на танцах – такую красивую, стройную и юную. И с эстрады звучала джазовая музыка, и лилась беззаботная песенка:

И я иду к тебе навстречу, 
И я несу тебе цветы,
Как единственной на свете
Королеве красоты.

И вот, теперь эта его королева лежала в их спаленке и тихо умирала.

Однажды ему приснился удивительный сон.

Он стоит в полутемной комнате, и за его спиной, на небольшом возвышении, возникает крест. И какая-то неведомая сила поднимает его в воздух и тянет к кресту, и чьи-то руки привязывают его ремнями к перекладинам. А перед ним стоят незнакомые люди. И к нему, с деловым видом, подходит мужчина какой-то – возможно, прораб, или же производственный мастер. (Так он, во всяком случае, подумал во сне). Мужчина смотрит на него испытующим взглядом и говорит:

– Можешь еще висеть?

– Могу, – отвечает он. 

Мужчина кивает и отходит. А он продолжает висеть распятым на кресте, и люди смотрят на него, как на некое диво. Но затем его отвязывают, и он сходит с креста.

Проснувшись, он все гадал, к чему бы это? Не то, чтобы он так уж верил сновидениям, но некоторые из них оказывались пророческими. И этот, как он предчувствовал, тоже заключал в себе какой-то потаённый смысл.

Этот сон приснился ему в последних числах февраля. Дни тогда стояли тусклые, короткие, безрадостные и как бы смазанные грязной тряпицей. На улицах было слякотно, дули сырые ветра, холодное небо заволакивало темными тучами, а земля лежала голая и не живая. Снег, если он и выпадал, удерживался на улицах дня два-три, а затем скукоживался и таял. Лужицы по утрам подмерзали, но днем растаивали вновь.

В такой вот подслеповатый день он оставил жену на кровати, оделся, закрыл дверь на ключ и отправился в магазин за продуктами. По дороге домой ему повстречался Коля Скороход. Они вместе учились в мореходке, и когда-то ходили на одном судне.

В молодые годы Коля был элегантным черноволосым мачо со жгучими, глубоко посаженными темными глазами. Бабник и балагур. А также большой любитель заложить за воротник. Жил он в двух шагах от его дома. С женой развелся по причине ее фригидности – так он, во всяком случае, трубил на всех углах. Единственный его сын покатился по наклонной дорожке, стал наркоманом и недавно повесился. Но старый моряк не унывал, шел по жизни прежним курсом: завел себе молодуху, и продолжал свою закадычную дружбу с Зеленым Змием. Был он среднего роста, худощав, и лицо его казалось как бы отчеканенным из потемневшей меди. Сейчас он ковылял ему навстречу, опираясь на палочку, и Елагин понял, что так просто он мимо не пройдет. И точно: уже в десяти шагах от него он поднял ладонь и радостно заулыбался. Они сошлись, обменялись рукопожатием, и Николай сказал, вглядываясь ему в лицо:

– Ты шо, из запоя вышел, чи шо?

– Нет, – сказал Елагин.

– Не бреши. Я же вижу, что ты после хорошего балабаса.

Он смотрел на Ивана Ивановича с сочувственной и понимающей улыбкой.

– Ну, признавайся! Хорошо козу поводил, га? 

– Коля, я спешу. Поговорим в другой раз.

– Погоди. Скажи мне только, ты точно не бухал?

– Нет.

– Так отчего же ты тогда такой, словно тебя из задницы вытащили, га? Помятый какой-то весь, небритый… Раньше как кузнечик прыгал, а сейчас осунулся весь, почернел… Заболел, чи шо?

– Да.

– А шо у тебя?

– Ничего серьезного.

– Ну, так тогда знаешь, шо я тебе тогда скажу?

– Шо?

– Телку тебе надо. Ха-рошую телку! И все будет нормалек!

– Спасибо за совет. Пока.

– Погоди. Еще два слова…

Понятно, Николаю хотелось бы поговорить о многом: о своем геморрое, о политике, своих жизненных принципах…

– Извини, Коля, не могу. Дела. Чао-какао!    

Придя домой, Елагин подошёл к зеркалу. Да, Николай был прав: похоже, его действительно вынули из того самого места…

А потом ему приснился еще один знаменательный сон.

Они с Томочкой едут на поезде, уже стемнело, и за окнами проплывают черные силуэты деревьев. Вот мелькнули станционные огоньки, наплывает вокзал, и поезд останавливается, и они выходят из вагона на перрон. Он прогуливается по перрону, а она куда-то исчезает. Он высматривает ее в сизых сумерках и кричит: «Тома! Тома!» – но ее нигде не видно. Поезд трогается, он вскакивает на подножку, заходит в купе и едет один, без жены…

Этот сон приснился ему за два дня до ее смерти, и черной тенью лег на его сердце. Сошла же она в мир иной так.

Было около полуночи.

Он растер в столовой ложке две таблетки – одну снотворную, и другую – обезболивающую. Размешал их в теплой воде, процедил несколько раз через чайное ситечко и перелил в чашку. В другую чашку налил слабый отвар из шиповника. Принес обе чашки в спальню и поставил на стул возле кровати с таким расчетом, чтобы до них можно было дотянуться рукой. Затем взял с серванта большую кружку с водой, стакан, бинт, чайную ложечку, очки, ножницы и все это тоже разместил на стуле. В стакан налил немного воды.

Жена лежала на правом боку. Уже месяц, как она не притрагивалась к пище, и непонятно было, как жизнь вообще еще теплится в ее изможденном дистрофическом теле.

С глубокой нежностью он склонился над ней и осторожно, очень осторожно, чтобы не потревожить кровоточащих ран на бедрах, усадил на краешек кровати, придвинул заранее приготовленное ведро с водой и поставил его между ее ног. Слегка приподнимая ее, приспустил ей пижамные штаны и мягко усадил на ведро. Когда она помочилась, он вновь возвратил ее на кровать. 

Он отставил ведро, надел очки и встал перед ней на одно колено. Взял чайную ложечку в правую руку, и она приоткрыла рот.

Ее язык был покрыт затвердевшим белым налётом. Гортань перекрывала тягучая слизь – она свисала с нёба, словно белесая штора.

Первым делом он снял ложечкой слизь с нёба и промыл ложку в стакане с водой. Затем стал очищать ее язык. Вскоре вода в стакане стала мутной от белесых хлопьев. Он вылил ее в ведро, налил новую порцию воды в стакан и снова принялся орудовать чайной ложечкой в ее ротовой полости.

Покончив с этим, он отложил ложечку на стул, заменил воду в стакане и приступил ко второму акту своих манипуляций. Отрезал ножницами немного бинта, обмотал его вокруг указательного пальца, а свободный конец прижал к ладони. Смочив в воде обмотанный бинтом палец, он начал вычищать клейкие образования под ее языком и за зубами. Бинт он то и дело прополаскивал в воде, и ему пришлось поменять его несколько раз, пока он, наконец, не остался удовлетворенным своей работой.    

Все это время он придерживал ее одной рукой за худенькую лопатку, боясь, чтобы она не упала. Это была обычная процедура, и он выполнял ежедневно по многу раз. 

Далее он намеревался дать ей выпить лекарства и настой из шиповника, натереть ноги (и особенно распухшие ступни) сабельником или фастум гелем, уложить ее на кровать, вынести ведро, налить в него немного воды и опять принести его в спальню.

Затем – укол в ягодицу. (И тут следовало быть особенно собранным и осторожным!) 

Очень хотелось также прочитать молитвы по молитвослову за ее здравие, сидя возле ее кровати – но это уж как получится. Если ее не будут мучить сильные боли, он непременно помолится за нее рядом с ней. 

Но все это была лишь прелюдия к их ночному бдению. Каково оно будет на этот раз?

Как бы там, ни было, они должны нести свой крест

Он сел рядом с ней на кровать, обнял левой рукой за плечи, прижал к своей груди и поднес стакан с растворенными порошками к ее пересохшим губам. Она была крайне слаба, голова ее покачивалась, и он придерживал ее ладонью за затылок. Затем начал медленно отводить руку назад, и когда жена оказалась в полулежащем положении, стал вливать ей лекарство в рот.

– Так… Хорошо… Еще немножечко… еще… еще… – приговаривал он. – Вот и хорошо, моя любимая… Моя девочка… Мое солнышко…

Ей удалось выпить лекарство в три приема.

Теперь следовало запить его настойкой шиповника. Он взял стакан с отваром. Голова ее начала плавать на ее худенькой шее, и он подставил под нее свое предплечье. Глаза ее широко открылись, стали круглыми, мутными и неподвижными. Она внимательно смотрела куда-то поверх серванта, и он понял, что она видит там нечто, сокрытое от его глаз. Но там была лишь белёная стена.

– Что ты там увидела, Томочка, родная? – спросил он.  

Но она уже не узнавала его и, кажется, не понимала, где находится. Он поднес стакан с настойкой к его губам. И тут и ее рта вытекла маленькая струйка крови, и она испустила дух.

Так и умерла она в его объятиях – у самого его сердца.

6

Он вошел в комнату, оклеенную светлыми обоями.

С правой руки от него стояла мебельная стенка с книжными полками. Насупротив висел гобелен: на золотистой дорожке с волнистыми бордюрами, были вытканы два синих слона, поднявших хоботы навстречу друг другу. Сие произведение искусства он купил в Индии в те далекие времена, когда еще ходил простым матросом на «Адмирале Ушакове». У окна, завешанного тюлем и гардинами лимонного цвета стоял письменный стол, и в углу между ним и гобеленом находился иконостас с иконами Христа Спасителя его пресвятой Божьей Матери.

Это, конечно, могло показаться странным.

Ведь Елагин вырос в ортодоксальной советской семье, и все ступени атеистического оболванивания были пройдены им точно также, как и всеми прочими его сверстниками. Ему едва ли ни с пеленок начали вдалбливать в голову, что материя первична – а сознание вторично. Что жизнь на Земле возникла случайным образом из мертвой материи и что человек – это всего лишь продвинутая обезьяна, у которой в процессе эволюции отпал хвост.

Нет ни Бога, ни загробной жизни. Все это, мол, выдумки жирных попов. Миром управляют законы природы, а человеческим сообществом – законы экономики. Надо только перенаправить прибавочную стоимость, которая оседает в карманах жадных капиталистов, в карманы трудящихся масс – и сразу же все заживут счастливо. Ибо главная цель жизни – это все более полное удовлетворение материальных потребностей трудового народа. И когда наступит всеобщее изобилие – тогда и настанет рай на земле.

Так проповедовали коммунисты.

Экономические отношения – это базис. (Товар – деньги – товар!) Все остальное: религия, литература, искусство – побрякушки, надстройки. Вера в Бога – пустой анахронизм. Она возникла на заре человечества у примитивных народов единственно из страха перед слепыми стихиями природы. А потом жрецы стали использовать ее для того, чтобы дурачить темный народ и держать его в узде своего повиновения.

И с этой-то марксистко-ленинской кашей в голове Елагин и вошел в свою взрослую жизнь.

Жил по заповедям Ильича. Был правоверным октябренком, затем пионером, комсомольцем и ничем не выделялся из общей безбожной среды. По молодости лет выкидывал такие коленца, что теперь и вспоминать стыдно даже.

Так отчего же сейчас так теснит грудь? Откуда накатывает эта слепая волна уныния и безнадеги?

Отчего так скорбит душа? Зачем тоскует по чему-то светлому, вечному, святому – всему тому, чего, как утверждают марксисты, нет?

Зачем, скажите на милость, ему это все более полное удовлетворение материальных потребностей, если жена его лежит в могиле, мамы с папой нет, и его самого скоро вынесут вперед ногами? И разве для того Господь создал его, чтобы он жировал, как свинья, удовлетворяя свои материальные потребности? 

Иван Иванович подошёл к иконостасу и припал плешивым лбом к иконе Христа Спасителя.

– Господи, Иисусе Христе, помоги! ­– зашептал он. – Господи, не остави мене, грешнаго. Ведь ты же любишь меня! Я знаю, что ты меня любишь! Ты, милосердный Господи, ради меня спустился с небес на нашу Землю и взошел на крест. Ты зришь в самое мое сердце. Ты знаешь, как я глуп, и немощен, и сир, и одинок! И нет никого, никого в целом мире, кроме тебя, о Господи, кто бы мог понять и осветить мою душу. Все, все вокруг чужие! Нет ни друзей, ни товарищей, никого, кроме тебя. Даже дети – и те уже перемигиваются у меня спиной: мол, батяня на старости лет крышей поехал! И только Ты, один только Ты, о, милосердный Господи, всё видишь, знаешь и не отвергаешься от меня! И никому-то я, никому, кроме тебя, в этой жизни не нужен…

Иван Иванович бормотал слова этой наивной молитвы, и в его душу, словно в иссохшую почву, проливались потоки живительной влаги, и горячие слезы заструились по его щекам.

– Боже, Боже мой! Жизнь моя! Счастье мое! Радость моя! Ты – Бог мой и Царь, Любовь ты моя запоздалая! Ведь ты же знаешь, прекрасно знаешь, какая я свинья! Ты зришь во все закоулки моей души, и видишь все помыслы моего кривого сердца – и все равно меня не отвергаешь! Любишь таким, каков я есть: вонючим и грязным! О, Господи, Господи Боже мой, помилуй и сохрани мя, грешнаго.

Что еще бормотал он перед иконой Христа Спасителя? Какие слова выливались из его больного сердца, то переходя в невнятный шепот, то прорываясь надрывными возгласами?

Не был ли он сейчас маленьким мальчиком – пусть даже и в личине старика?

Губы его подрагивали и горько кривились, сухие щеки горели, и по ним струились жгучие слезы. Казалось, он только что вышел на свет из материнской утробы и вдруг очутился в темном лесу.

Вдруг Иван Иванович с глубоким благоговением припал устами к лику Пресвятой Божьей Матери и горячо зашептал:

– Мамочка! Мама! Родная моя! Пречистая! Благословенная! Пожалей меня, сиротинушку! Не оставляй, благодатная! Сохрани меня под кровом твоим! Буди мне защитницей и опорой!

Он плакал, молился, и постепенно тьма его сердца рассеивалась, и на душе становилось как-то чище, светлей.  И время бежало незаметно. И его грудь омывалась живительными потоками света и он, точно в купели, купался в его утешительных лучах.

И небесный огонь занялся в темной ночи. И его обдало светлым пламенем. И неодолимая сила какая-то заставила его пасть на колени. И он выпрямил спину, воздел длани к небесам, и стал подобен горящей свече. И сердце его в эти мгновения истаивало от любви к Богу. 

– Боже, Боже мой! Только не отрини мене, грешнаго! Господи, спаси и помилуй мя! Господи, не отврати лица твоего от меня, сирого и убогого раба твоего. Иисусе Христе, Боже мой, ты видишь, что я люблю тебя всем сердцем, и я хочу всегда быть с тобой!

И он ощущал, что Господь внимает его молитве. И все силы небесные плакали и молились вместе с грешною этой душой. И пресвятая Божья Матерь незримо стояла над ним, покрывая его своим материнским покровом.

Он припал к коврику лбом, и на нем отпечаталось два мокрых пятнышка. 

– Томочка, прости, любимая, прости! Был я тебе дурным мужем, был я и дурным отцом… и дурным сыном! Помилуй мя, Боже, помилуй по велицей милости своей!

Омываясь слезами, он стал молиться за упокой души своей драгоценной Томочки, и воспоминания о ней вдруг так живо нахлынули на него, и так отчетливо выплыли из потаённых глубин его подсознания.

Вспомнилась ему их первая встреча в клубе «Клубе Моряков», когда он, еще совсем молоденьким курсантом, увидел ее в первый раз и пригласил на танец. И их свидания, и растущую нежность друг к другу. И тот далекий майский вечер, когда он, поддав с дружками, вдруг загорелся желанием увидеть ее, и пришел к ее общежитию, но на вахте ее вызывать не захотели, потому что было уже поздно, и тогда он начал бузить. И вахтерша, наконец, все-таки капитулировала, и пошла к его Томочке и сказала ей:

– Иди. Там пришел твой парень. Да поспеши, пока он нам тут все общежитие не разнес.

Нет, не был он для своей супруги приятным подарком под новогодней ёлочкой. И даже когда они поженились, и она понесла их первого ребенка – даже и тогда он выкидывал такие коленца…

Однажды они ехали летним вечером в троллейбусе и он, разобидевшись на нее из-за какого-то пустячка, взял, да и подсел к размалеванной кукле какой-то, опустил ей руку на оголенное плечо и начал любезничать с нею.

– Ваня, нам уже выходить, – сказала ему Тома на их остановке. 

– Отойдите от меня, женщина, –  ответил он ей полупьяным развязным тоном. – Кто вы такая?

Она пыталась облагоразумить его:

– Ваня, вставай, пошли домой…

– Да чо тебе надо? Чо ты все вяжешься ко мне?

Какая-то тетка встала грудью на его защиту:

– Стыдно, девушка! Стыдно! Такая молодая – и к парню пристает! Совсем совесть потеряла.

И жена принуждена была сойти на остановке, а он поехал с этой кралей дальше.

Сколько же коников он выкинул за свою глупую жизнь? И сколько мук ей пришлось вынести от него, сколько слез пролила она, терпя его выходки?

Однажды он допек ее так, что она запеленала своего грудного сына, их первенца, и среди ночи выскочила из дома и, прижимая его к груди, побежала с ним, куда глаза глядят.

Тогда, впрочем, у него достало масла в голове догнать ее и воротить домой. Скрепя сердце, он загнал своих ядовитых змей в их норы – и повинился! Но они ведь никуда не подевались. Они оставались жить в его душе и при каждом удобном случае восставали и жалили его, отравляя им жизнь.

И вот теперь все живее, все настойчивей начали выплывать из его памяти всякие гадкие и, казалось бы, уже давно забытые им эпизоды его жизни – все те богомерзкие беззакония, которые он совершил, и за которые ему было ужасно стыдно теперь.

Вспомнились ему его многочисленные «сестрички» – так он их называл. Все те похотливые самочки, с которыми он…

Сколько же их было у него на счету?

Их имена стерлись из его памяти, и все они стали для него теперь как бы на одно лицо. Так сказать, собирательный женский образ… Некое стандартное орудие для получения плотских удовольствий.

Их было такое количество, что он завел для них специальную записную книжку в коричневом переплете. Что-то вроде приходно-расходной книги, в которую он заносил имена, телефоны и адреса всех этих куколок. В каждом портовом городе, где ему довелось побывать, у него было, по крайней мере, по одной такой любвеобильной сестричке. Потом он эту книжку потерял, и это явилось для него как бы неким знамением свыше: пора уже прощаться с вольной жизнью, бросать якорь на берегу.

Он и бросил его на рыбокомбинате. Но эта песенка все равно продолжалась. Ведь предприятие, на котором он работал аж целым главным механиком, просто кишело молоденькими работницами! Где уж тут было ему удержаться от соблазна?

Вот уж где была масленица коту!

7

В церковь Елагин не ходил. Он не был религиозным человеком, но в этот день в нём произошел коренной переворот.

Его жена умирала, и на медицину надежд не было никаких. Оставалась последнее средство – обратиться к Богу.

Придя домой из больницы, он отыскал на книжной полке молитвослов и стал творить молитвы об исцелении своей любимой Томочки. Молился истово, хотя и не вполне понимал смысла некоторых старославянских слов.

Утром побежал в больницу, днем сходил в церковь, отстоял молебен, освятил воду. Вечером – опять у жены.

В сердце теплилась надежда на чудо. Ведь Господь – это самая любовь! Он исцелил множество больных, воскресил Лазаря, взошел на крест ради спасения подобных ему грешников. Он – поможет, обязательно поможет, надо только усердно молиться…

В субботу вечером он забрал жену домой на выходные. Утром, после бессонной ночи, поднял ее с постели и вырвал из тетради два листка бумаги – один для себя и один для нее. Сели в разных комнатах, стали записывать свои грехи. У него их накопилось – видимо-невидимо.

Кое как доковыляли до церкви. Народу – негде яблоку упасть. Душно. Жена едва держалась на ногах. Желающие омыться от грехов, выстроились в очередь у стены храма. Дойдя до ее края, заворачивали за угол, в правое крыло, где стояло два аналоя, за которыми принимали исповедь священники.

Батюшки работали как стахановцы. И, тем не менее, очередь продвигалась неспешно – некоторые бабульки в таких подробностях живописали свои прегрешения, как будто они явились на прием к психоаналитику.

Стало понятно, что жене очереди не выстоять, и он попросил пропустить ее вперед. Просьбу уважили. Он подвел жену к отцу Николаю – человеку среднего роста, лет за шестьдесят, с острыми глазами, небольшой бородкой и редкими волосами, собранными в хвостик. Елагин объяснил ему тихим голосом, что у жены затруднения с речью, и говорить членораздельно она не может, однако выписала свои грехи на листок. Передал её писания батюшке. Тот кивнул, шпаргалку принял. Жена поцеловала крест и Евангелие, коснулась лбом аналоя, отец Николай накрыл ее голову епитрахилью, достал очки из кармашка, развернул листок и погрузился в чтение. Елагин отступил в сторону, дабы не мешать священнодействию. Отец Николай читал медленно –  хотя до болезни у жены и был очень красивый каллиграфический почерк, сейчас разобрать ее каракули было не так-то легко. Дочитав до конца, батюшка произнес: «Господи, помилуй», снял епитрахиль с ее головы, и Иван Иванович увидел раскрасневшееся лицо жены и слезы в её любимых карих глазах.

– Я… я такая грешница… – сказала жена, волнуясь и заикаясь. – Неужели Бог мне простит?

В ее позе было неподдельное смирение, и она как бы светилась вся изнутри.

– Бог милостив, – сказал отец Николай.

Супруга припала к его руке.

Иван Иванович подошел к ней, взял ее под локоть и отвел на скамеечку у стены, на которой сидело несколько старушек. Затем встал в очередь, занятую им раньше. Она состояла, главным образом, из женщин. Не потому ли, что у мужчины уже не нуждались в отпущении грехов?

Служба шла своим чередом. С хор лилось боголепное пение. На амвон вышел рослый плечистый священник в синей рясе и, покачивая приподнятой ладонью, запел могучим, как у оперного певца, баритоном: «Верую во единого Бога Отца, Вседержителя…»

Елагин волновался, словно мальчишка. Он перебирал в памяти все свои беззакония: прелюбодеяния, гнев, пьянство, матерщина, злословие… Что еще?

Грехов было так много, что он боялся что-то упустить. Несколько раз – хотя ему и неловко было это делать – он доставал листок из верхнего кармашка рубахи и, как ученик перед экзаменом, заглядывал в него, пытаясь освежить в памяти свои прегрешения. Но когда он подошел к батюшке, все разом вылетело из его головы.

Он как-то суетливо и неуклюже поцеловал крест и Евангелие, опустил голову на косую доску аналоя. Отец Николай привычным движением накрыл её покрывалом:

 – Как ваше имя?

Почему-то говорить стало тяжело. Помедлив, он произнес сдавленным голосом:

– Раб Божий Иван…

– К исповеди готовились?

– Да.

– Каноны читали?

– Да.

Голос у священника был строгий, как у учителя в классе.

Нависла тягостная пауза. Батюшка ожидал от него слов покаяния, а он глупо и безнадежно молчал.

– В чем каетесь? – подтолкнул отец Николай.

– Ну-у… – проблеял он поникшим голосом, – в изменах своей жене…

– Господи, помилуй!

– Еще в сквернословии…

– Господи, помилуй!

Было ужасно стыдно. Некоторые дела его были столь омерзительны, что казалось совершенно немыслимым говорить о них вслух. И все-таки он прошел этот мучительный путь до конца.

– Господи, помилуй! Господи, помилуй!

Казалось, само небо ужасалось его гнусным делам, и эти слова отца Николая бухали в его сердце набатным колоколом.

Минуты за две Иван Иванович вычерпал всю грязь своей души до самого донышка. Отец Николай медлил: не осталось ли в сердце этого закоренелого грешника еще какой-нибудь червоточинки?    

– Это все, – подвел черту Елагин. – Вернее, все то, что я помню.

– И вы раскаиваетесь в своих грехах?

– Ну, да, конечно, – сказал Елагин. ­– И обещаю Богу больше не грешить.

Батюшка снял епитрахиль с его головы.

– Причащаться будете?

– Да.

Отец Николай отпустил ему грехи, благословил. Иван Иванович поцеловал его в манжету рясы, но сделал это так торопливо и неуклюже, что священник произнес:

– Не суетитесь. Все надо делать степенно, благочинно.

Иван Иванович кивнул в знак согласия и вильнул в сторону, освобождая место для других грешников. Сердце стучало, как паровой молот, и голова плыла, словно в тумане, но на душе стало легче. Он обошел колонну, на которой висели иконы святых угодников, и постоял немного, успокаиваясь. Рядом молились христиане, а с амвона звучал густой тягучий голос:

– Ещё молимся тебе, Господу Богу нашему…

– …Господи, помилуй! Господи, помилуй!

Иван Иванович понимал, что исповедь у него вышла сумбурная, скомканная, и, тем не менее, в нем поднимались волны какой-то необъяснимой радости.

А с хоров лилось чудесное пение – наверное, и птицы в весеннем лесу не могли бы петь столь слаженно и красиво. Он подошел к жене и улыбнулся ей, как мальчик. Она кивнула ему вопрошающе, и он ответил на ее безмолвный вопрос:

– Всё! Отстрелялся.

Он встал неподалеку от нее. В силу своего невежества, Иван Иванович не разумел всех тонкостей божественной литургии, но, тем не менее, на душе было хорошо. А когда запели «благословен, грядый, во имя господне», он вдруг ощутил – и причем, ощутил зримо, осязаемо – присутствие самого Христа, в великой славе нисходящего на облаках небесных в самое его сердце…

Он вдохнул горячий воздух храма, и из его очей потекли слезы, и он украдкой вытер их платком – ведь несолидно было плакать пенсионеру, с уже поседевшей головой…

Приближалась евхаристия. Одни прихожане потянулись к амвону, выстраивались в очередь для вкушения тела и крови Господней. Другие двинулись в обратном направлении, разбрелись по храму. Образовались очереди к иконе пречистой божьей матери, Николаю угоднику и иным святым. Притомившиеся старушки расселись на скамьях у стен притвора. Под высоким расписным куполом, на золотистых чашах, теплились желтые язычки свечей. Из-за иконостаса доносилось монотонное моление: «Ум, душу и сердце освяти, Спасе, и тело мое, и сподоби неосужденно, Владыко, к страшным Тайнам приступити…»    

Вышли священнослужители, началось таинство причащения. Благочинной группой стояли причастники, скрестив ладони на груди. Первыми к чаше двинулись молодые мамы с детьми на руках, потом пошли мужчины, но и тут некоторые оборотистые дамочки умудрились просочиться вперед. Иван Иванович решил выждать, пока очередь рассосется. И, когда в ней осталось человек пять или шесть, он поднял жену за локоть и повел к батюшкам. Она двигалась с трудом, и лицо её было бледным, как стенка. Внезапно она покачнулась, закрыла глаза и всплеснула рукой. Он удержал ее, однако ее ладонь задела плечо какой-то старушки в черном. Та обернулась, словно ужаленная.

Много повидал на своем веку всякого народца Иван Иванович – но такой звериной ненависти, какую он увидел в глазах этой бабы, он еще не видывал никогда.

Она сложила пальцы щепоткой, брызнула ими на жену и злобно выкрикнула:

– Забери назад!

Но Бог оградил: находясь в полуобморочном состоянии, жена этой церковной ведьмы не увидела.

Литературный конкурс ПЛАНЕТА ПИСАТЕЛЕЙ!