01.06.2020

Пламя

Авторский сайт Николая Довгая

На закате дней

Жизнь моя, иль ты приснилась мне? 
Сергей Есенин

Дом № 17 по улице Солнечной похож на раскрытую книгу, в корешке которой находится серая металлическая дверь. 

Было часов около трех пополудни, когда из этой двери вышел пожилой человек в очках с тонкой золотистой оправой – Иван Иванович Елагин собственной персоной.

Фигура у него поджарая, а лицо как у пустынника на древних фресках, проводящего жизнь в посте и молитвенных бдениях – с подковообразным подбородком и высоким лбом мыслителя, увенчанным пространной плешью.

Был солнечный день бабьего лета, и он вышел из своей кельи на седьмом этаже в белой сорочке с короткими рукавами, сандалиях и широких старомодных брюках, подтянутых кожаным ремешком. В руке у Елагина была потертая дерматиновая сумка.

На лавочке возле подъезда уже сидели две «кумушки» – Ольга Викторовна Караваева и Антонина Гавриловна Гопак. Проходя мимо них, Елагин поздоровался с ними и потопал своей дорогой. Ольга Викторовна посмотрела ему вслед и, качнув сухонькой головой, вздохнула:

– О-хо-хо… Совсем мужик подался.

– Да, – протянула Антонина Гавриловна. – Даже смотреть на него жалко. Такой бравый мужчина был, а после смерти Томки…

Елагин не слышал этих слов, но каким-то образом угадал, что женщины судачат о нем. Минут через десять он был уже в Гранде.

В небольшом зале расхаживал охранник в униформе с округлым брюшком и бдительным оком следил за тем, чтобы покупатели не сперли чего-нибудь с лотков. Иван Иванович взял порожнюю тележку и двинулся к стеллажам с продуктами. Он неспешно передвигался вдоль полок, наполняя тележку провизией. Затем проследовал к кассе, рассчитался за покупки, переложил их в потертую сумку, вышел из магазина, обогнул ограждения перед тротуаром и поднялся по сбегающей вниз улице к пешеходному переходу.

В небе плыли пушистые облака, светило ясное ласковое солнышко, и листья на деревьях горели золотом и багрянцем. Машины лились сплошным потоком – одни с холма, а другие им навстречу, отравляя воздух выхлопными газами. Выбрав момент, Иван Иванович пересек улицу тяжелой шаркающей походкой, дошел до бордюра, и тут сердце его защемило, а на глаза навернулись слезы.

Для того чтобы ступить на тротуар с правого края зебры, ногу следовало поднять довольно высоко, но к корабельной площади бордюр шел под уклон, и его высота уменьшалась. По этой причине его драгоценная Томочка, еще когда она могла ходить, всегда тянула его за руку влево – туда, где высота была наименьшей. И все это так живо припомнилось ему сейчас. И то, как он, по укоренившейся уже привычке, забирал в правую сторону – потому что так идти было ближе, а она, молча, влекла его влево, ибо сказать уже ничего не умела, и поднять ногу на высоту бордюра в том месте, куда он шел, была не в силах. И тогда он вел ее вниз, к наименьшей высоте порожка, и выскакивал на тротуар, и она протягивала ему свои худые дряблые руки, и он вытягивал ее наверх. А потом вел к стоящей неподалеку скамеечке, чтобы она могла отдышаться и отдохнуть перед тем, как они продолжат свой путь.

Вот и эта скамеечка на железном каркасе с прогнившими рейками, и рядом с нею стоит урна с мусором, и они тут сиживали с ней когда-то – а сейчас ее уже нет.  

Слезы заструились по его щекам, застилая взор очей, и сердце заныло от одиночества и боли.

Сникнув, словно воробышек, ковылял он, этим солнечным осенним днем в пустую свою квартиру и чувствовал, как какая-то вселенская скорбь наваливается на его душу могильным камнем…

Он проходил мимо автозаправки, когда возле него затормозила золотистая Хонда. Распахнулась дверца, и из машины выглянула его кума, Вика.

– Привет, – сказала она и улыбнулась.

Ей уже подкатывал полтинник, но она тщательно следила за собой и была ещё довольно привлекательна. Похоже, недавняя смерть мужа так и не выбила её из седла.

– Привет, – сказал он.

– Из магазина?

– Ну.

– Подвезти?

– Не стоит. Погодка отличная, пройдусь пешком. А то совсем закис в своей берлоге.

Они поговорили еще немного, и она поехала на заправку. Он не знал, что видит её в последний раз, и что жить ей осталось не более двенадцати часов.

2

Соседями Елагина по лестничной клетке было семейство Соскиных.

Жизнь в их квартире начинала бить ключом под вечер – как в лучших домах Лондона и Парижа. Галина Соскина к этому времени, как правило, напивалась в стельку, а её дочь, если бывала дома, врубала магнитофон всю катушку и из него гремела самая дикая попса. 

Семейство это отнюдь не являлась эталоном высокой нравственности и христианской морали. Так что представители правопорядка наносили ей свои визиты чаще, чем Иван Иванович ходил причащаться в храм божий.  

Эту славную традицию – держать милицию в тонусе, чтобы им там служба медом не казалась, положил еще её покойный муж, Анатолий Соскин. 

Работал он телевизионным мастером – пока его не выперли с работы за пьянство. Жену он колотил постоянно и к этому делу относился с очень добросовестно: бил как кулаками, так и ногами – но всё на ней заживало, как на собаке. При этом крыл ее таким матом, что мухи дохли на лету.

Был ли в квартире Соскиных притон?

Во всяком случае, вонь из нее шла специфическая, в ней постоянно варилось какое-то наркотическое варево, и какие-то упыри явно уголовной наружности шныряли в эту клоаку, воровато озираясь по сторонам. Выходили они оттуда со стеклянными глазами, и двигались весьма осторожно – как космонавты в открытом космосе. 

Толян корчил из себя пахана.

Тело его было покрыто татуировками, говорил он, держа пальцы веером и выталкивая слова через нос, как это принято у блатных. Нередко в их квартире вспыхивали пьяные дебоши, и тогда соседи вызывали по телефону милицию.

Однажды Толян участвовал в перестрелке – как в самом настоящем гангстерском кинофильме – и был ранен пулей в левую ногу.

Елагин своими собственными глазами видел входное отверстие от пули в верхней части его ступни.

Тогда он зачем-то вышел на лестничную площадку и увидел кровавый след, ведший в открытую дверь соседа. Он пошел по следу. В прихожей лежал Толян без признаков жизни. На нем были серые мятые штаны и задрипанная рубаха. Одна нога – в сандалии, другая – босая, очень грязная, и из нее лилась кровь. В соседней комнате на всю катушку орал телевизор.

Елагин склонился над соседом и потряс его за плечо. Толян замычал, не открывая глаз. Значит, жив, курилка… Иван Иванович заглянул в комнату с орущим телевизором. Галка Пьяные Трусы (под таким псевдонимом она была известна в округе) лежала на топчане «готовая» – как и обычно в это время суток. Он попытался её разбудить, но безуспешно. Тогда он выключил телевизор, вернулся в прихожую, перетянул ногу раненому под коленом какой-то тряпицей и вызвал по телефону скорую помощь.

Нельзя сказать, чтобы она явилась слишком оперативно. А когда явилась – врач задумчиво посмотрел на Толяна, покачал головой и сказал, брезгливо морща нос:

– Так он же пьяный.

Это был дородный мужчина средних лет с гладко выбритым белокожим лицом. Его сопровождала медицинская сестра – пышногрудая блондинка.

– И что из этого вытекает? – поинтересовался Иван Иванович.

– Пусть проспится. А когда протрезвеет – приходит в поликлинику.

– А если он истечет кровью?

– До утра доживет.

– Как Ваша фамилия?

– Зачем?

– Если он умрет от потери крови – я подам на вас в суд, – пояснил Елагин. – Хотя, впрочем, у вас все вызовы фиксируются, так что фамилию вашу я узнаю по любому.

– Но лифт не работает, – сказал врач.  – Как же его тащить?

– Я помогу вам. А если вы боитесь руки замарать – позовите шофера.

На второй день, к вечеру, Иван Иванович зашел к Соскиным справиться о здоровье Толяна. Тот сидел на табурете с перебинтованной ногой и пил пиво. Вид у него был – как у мумии, восставшей из погребальных пелен. Время от времени Толян как-то странно передергивал костлявыми плечами и смахивал с тощего тела нечто, видимое лишь ему одному. По его темному выпуклому лбу струился пот, и мутные глаза невидящие смотрели в одну точку.

– Ну, как нога, казак? – спросил Елагин намеренно бодрым тоном. 

– Нормально, – хрипло булькнул раненый боец. – Через два дня буду танцевать!

– А кого это ты всё время смахиваешь?

– Пауков, – сказал Толян. – Достали уже. 

– А больше тебя ничто не тревожит?

– Да рожи всякие мерещатся, – пожаловался Толян и как-то по-детски улыбнулся. – К себе зовут.

– Куда?

Он ткнул пальцем в пол:

– Туда, куда ж еще.

Через полгода он пал в неравной битве с пауками и Зеленым Змием. Эстафету «славных дел» приняла Галка Пьяные Трусы.

Выучку она прошла отменную.

Материлась ничуть не хуже самого Толяна, напивалась до беспамятства, не щадя живота своего – хотя у нее и развивался туберкулез. Мутные типы какие-то продолжали нырять в эту клоаку. Иные сожительствовали с ней сколько-то времени, потом исчезали, на смену им являлись другие, и это приводило Елагина в крайнее изумление.

Ведь Галка была отнюдь леди Гамильтон! Неряшливая, прокуренная, пропитая, с лицом чёрным, как перепаханная земля – и как же можно было клюнуть на такую? А вот, поди ж ты, находились-таки добры молодцы на земле Русской! 

Однажды он вышел на лестничную площадку и услышал ее истошные вопли. Дверь в квартиру была не заперта – как и обычно в часы вакханалий. Он вошел в прихожую и двинулся на крики.

Разоблаченная дама стояла на четвереньках, уткнувшись носом в грязный кафельный пол кухни. На костлявой корме мадам красовался синяк. В кильватере Соскиной стоял какой-то тип – ее новый плейбой: длинный, блеклый и худой, как глиста, с голым рябым черепом, смахивающим на яйцо индейки. Хилый торс его был обнажен, и яйцевидная голова блаженно плавала на тонкой шее. Еще не видя Елагина, он поднял палец и, повелительно ткнув им в пол, прохрипел:

– На колени, я сказал, сука!

Он начал расстегивать ширинку штанов.

Иван Иванович приблизился к Казанове и негромко, но очень задушевно спросил:

– Ты что же творишь, гад?

Увидев новое действующее лицо, мачо сник и часто замигал очами. Иван Иванович поднял руки и возложил их на его цыплячье горло. Шея оказалась мягкой и податливой. Этот тип стоял перед ним – вялый, как слизняк, – вытянув руки по швам и не делая никаких попыток к сопротивлению. Елагин усилил давление пальцев на его кадыке и увидел, как глаза у глисты начинают вылезать из орбит. Пожалуй, так можно и задушить… Он разжал пальцы.

– Ты чо, в тюрягу захотел? – спросил Иван Иванович. – Так я могу устроить. Сейчас звякну в милицию. Они приедут, оформят. Лет так на десять. Ну, так как, звонить?

– Звони, звони, Иван Иванович! – долетел до него хмельной голос Соскиной.

Она предприняла попытку встать на ноги. Хоть и с трудом, ей это удалось.

– А я напишу заявление, что он хотел меня изнасиловать!  

– Слыхал, что дама говорит? – сказал Елагин. – Заявление она накатает. Свидетель у нее есть. Следы побоев на её попке тоже присутствуют, не так ли? Что еще надо? И загремишь ты, сизый голубь, по полной программе.

– Давай, давай, Иван Иванович! Звони! – подзуживала хозяйка притона. И, уже обращаясь к кавалеру, сварливо присовокупила: – Петух ты долбанный! Пи…

Из её рта полились потоки отборной матерщины.

– А теперь слушай, что я тебе скажу, – сказал Елагин. – Сейчас ты уйдешь отсюда, и больше никогда здесь не появишься. И если я тебя увижу тут еще хоть раз – тебе кранты. Ты понял?

Казанова кивнул.

– Не слышу!

– Понял, – пролепетал незадачливый Казанова.

– Громче. Ну-ка, повторяй: «я понял!»

– Я понял!

– Так. А теперь – пошёл вон.

Елагин ухватил мачо за ухо и потянул за собой. На лестничной площадке он отпустил его, зашел ему за спину и дал хорошего пинка под зад коленом:

– Катись, Ромео…

Не по-христиански это, конечно, получилось. Не благолепно как-то. Однако с этими типами иначе было нельзя.

Тем не менее, этот гусь вновь засветился у нее на квартире через несколько дней, и Галка Пьяные Трусы вела себя с ним так, как будто они справляли медовый месяц. Иван Иванович решил больше не вмешиваться в их амурные дела: милые бранятся – только тешатся.

Дочь Соскиной, Элеонора Соскина, к тому времени уже достигла половой зрелости и, как поется в популярной песенке, залетела. От кого именно –не знал никто, включая и мать ребенка.

Родилась девочка. И до того она была хороша, так похожа на одного рыжего парнишку, что ей даже жаль было отдавать её в колокольчик. Но суровые будни жизни вынудили ее пойти на этот шаг.

Ведь жили-то они на гроши: с того, что мамка перепродавала на рынке, да получала по инвалидности. А на эти копейки не зашикуешь. И без того пилила ее день и ночь: тунеядка, проститутка, коза драная, когда работать пойдешь? А тут – такая промашечка вышла…

Юрка Соскин тоже катился по наклонной дорожке.

В четвертом классе он уже покуривал, и пивком баловался, вдыхал пары ацетона и лака. А в шестом уже был взят на учет в детской комнате милиции – одним словом, смена у династии Соскиных росла достойная.

И компашка у него подобралась соответственная.

Верховодил у них всем известный фрукт, Тарас Негода, а правой рукой у него был его младший брат, Потап. Оба были длинные, тощие, рыжеволосые и конопатые. Отличались чрезвычайной тупостью, держались нагло. И ясно читалось на их рыжих лбах, что ждут их в скором времени тюремные университеты.

К семнадцати годам берда у Элеоноры округлились, груди налились, как спелые груши, и у неё начали появляться дорогие наряды, а держаться она стала как-то слишком уж вызывающе. 

Занималась ли она проституцией?

Вполне возможно. Ведь на те деньги, что получала её мать, торгуя на базаре помидорами, особо не упакуешься…

3

Иван Иванович притопал домой, оставил сумку на кухне, снял туфли, надел тапочки и поплелся в другую комнату. Здесь он переоделся в домашнюю одежду, потом снова появился на кухне и стал разбирать покупки: одни клал в холодильник, а другие – на полки кухонного гарнитура, купленного им с женой еще в приснопамятные советские времена.

Разложив продукты, Иван Иванович достал из холодильника миску со вчерашними макаронами, разогрел их на подсолнечном масле в чугунной сковороде и начал жевать, глядя перед собой унылыми глазами.

Он ел макароны, ходил, ел, дышал – но смерть уже витала над ним, невидимая, но почти осязаемая. Ее присутствие угадывалось повсюду: и в этих стенах, и на улице. Она поселилась в его душе, и он все острее чувствовал свою неразрывную связь с таинственным потусторонним миром.

Нет, смерть не пугала его – напротив, она влекла к себе, как желанная невеста, обещая отдохновение от всех печалей сердца и от всех недугов и забот.

Ведь цели, ради которой стоило бы жить на этом свете, у него не было. Сил, чтобы поддерживать свое существование, тоже почти не оставалось. Любимые люди скрылись в могилах, и он поник от одиночества и скорби, как цветок на сухой бесплодной земле.

А ведь когда-то в этом доме бурлила жизнь, и он был так молод и так непростительно глуп! И его жена – его милая, ненаглядная Томочка озаряла их безалаберное бытие своими ласками, и сияла, как ясное солнышко, и их дом полнился звонкими голосами подрастающих детей.

Ах, как они были молоды и наивны!  Сколько у них было юных, нерастраченных сил! Но годы утекли, и счастье упорхнуло, и его уже не воротишь.

Вон, на том стуле, что стоял напротив него с другой стороны кухонного стола, обыкновенно сидела его Томочка. Это было ее любимое место, и никто не смел посягнуть на него, потому что на тумбочке, в противоположном углу кухоньки, стоял телевизор, и с этой точки ей удобнее всего было смотреть свои телесериалы.

Теперь телевизор молчал, глядя ему в спину серым оцепенелым оком… Хранил молчание и висевший на стене телефон. Уныло ползла по циферблату стрелка часов на электрической батарейке.

Он доел вермишель, налил в посуду немного воды из крана и оставил ее стоять на моечной доске – помоет потом. Затем протопал в залу, взял из книжного шкафа библию, и прилег на тахту, укрывшись тонким одеялом.

Наискосок от него, поближе к окну, стояло еще одно душепагубное око. И ложе, на котором он сейчас лежал, являлось еще одним плацдармом для его милой Томочки.

Эти магические ящики, наполненные всяческими нечистотами и смрадом, сыграли немаловажную роль в ее болезни. Вся эта сатанинская пропаганда самой богомерзкой лжи, злобы, сплетен и ненависти, лившиеся непрерывным потоком с голубых экранов, могла подкосить и человека с куда более крепкой психикой. Вот потому-то, после ее кончины, телевизоры в его квартире ослепли и онемели.

Он открыл Ветхий Завет на одной из глав книги Иова, поправил очки на носу, и его взор заскользил по строкам священного писания.  Однако голова была слишком тяжелой, тело как бы расплывалось по постели, и строки писания ускользали от его ума. Через несколько минут его сморил сон.

Когда он проснулся, солнце уже золотило занавески на окнах мягкими предвечерними красками. Елагин посмотрел на настенные часы. Четверть шестого. Следовательно, он проспал около двух часов.

Однако сон не освежил его, и тело оставалось вялым, а голова была тяжелой.

Шаркая, он вышел на кухню, ополоснул лицо водой из-под крана, перемыл посуду, оставленную на моечной доске, и решил сварганить что-нибудь на ужин.

Блюда Иван Иванович готовил незатейливые: каши, картофель во всевозможных видах, супы да борщи. Мяса и сала не употреблял, иногда баловал себя грибочками, восполняя, таким образом, в своем рационе недостаток белков.

Он почесал за ухом: что же такое присочинить на этот раз?

Жареный картофель, один-два порезанных помидорчика, посыпанных солью, кусок свежего чёрного хлеба, луковица и, возможно, два-три зубчика чеснока?

Претворение в жизнь этого нехитрого замысла заняло у него минут сорок, или, быть может, чуть больше того. После чего Елагин вооружился вилкой, прочел «Отче наш» и повечерял. Затем заварил чашечку кофе, добавил в него сливок, и направил свои стопы к компьютеру.

Он просмотрел новости на некоторых информационных ресурсах и пришел к выводу, что конец света, предсказанный Иоанном Богословом, был уже при дверях.  

На Украине и в России бесновались полуголые бабы, срезая бензопилами кресты на площадях и хуля имя Господне. На Крещатике прошел гей-парад педерастов и им подобных извращенцев. В Сирии радикальные исламисты резали головы христианам, а папа Римский толерантно омывал ноги мусульманам. Тут и там поднимали головы неофашисты. Какие-то подростки осквернили лик Божьей Матери в Литве, а Шарли, желая угодить сатане, публиковал кощунственные карикатуры на русских пассажиров, погибших в авиакатастрофе.

Волны лжи и сатанинской ненависти ко всему божественному катились по Земле с невиданным еще доселе размахом.

Иван Иванович свернул окно браузера. Он выполнил двойной щелчок на иконке с изображением паука и раскидал карты по виртуальному зеленому сукну. Затем стал раскладывать пасьянс – занятие, достойное как философа, так и домохозяйки. Но вскоре не удержался и снова полез во всемирную паутину.

Он решил послушать поучения святых отцов церкви.

Вопросы духовной жизни всегда занимали Елагина, но постоянно отступали куда-то на второй план.

На первом же плане был бег с препятствиями по пересеченной местности неизвестно куда и зачем.

Так пробежал он, не отрывая головы от земли, почти всю свою жизнь. Проскакал детство и юность, просвистал молодые и зрелые годы. И уже был близок финиш…

Когда Елагин встал из-за компьютера, солнце уже погружалось за окоем, окрашивая край неба в пурпурные тона.

Он сходил в туалет. Потом съел на кухне кусочек черного хлеба, посыпав его солью, и направился в свое святилище. В опустевшей квартире было тихо, как в пирамиде Хеопса, и лишь его тяжелые шаркающие шаги нарушали гробовую тишину.

4

Прошло два года, но рана так и не затянулась, и ему казалось, что всё это происходило только вчера.

В палате № 5 неврологического отделения стоит стойкий запах лекарств, женского пота и еще чего специфического, присущего только больницам. Воздух был спертым. Центральную фрамугу в окне приоткрыли и в нее, сквозь пыльную москитную сетку, проникал легкий ветерок.

Женщины лежали на койках в расслабленных позах и с такими выражениями на лицах, как будто они покоились в гробах. Лишь одна молодая женщина в легком цветастом халате и тапочках с помпонами восседала на кровати у тумбочки.

Елагин осторожно заглянул в приоткрытую дверь.

Его жена спала у окна, прикрытая простыней. Увидев его, молодая женщина снялась с места и заспешила ему навстречу. Движения ее были легки и уверенны. Она приветливо улыбнулась ему, как доброму знакомому, и тихонько сказала:

– Ей только что сняли капельницу, и она уснула.

– Хорошо, – шепотом ответил он ей. – Пусть спит. Я подожду.

В отличие от остальных больных, эта женщина выглядела неплохо. 

Фигура полная, лицо округлое и свежее. Казалось, больничная атмосфера ничуть не угнетает ее.

– Я позову вас, когда она проснется, – сказала женщина, продолжая приветливо улыбаться.

– Хороша, Катя. Я посижу там, – он махнул рукой в сторону лестничной площадки в начале коридора.

Катя уже шла на поправку, и ее должны были скоро выписать. С ее уходом, подумал он, атмосфера в палате станет еще более гнетущей. Скроется «Солнышко наше», как звали больные эту добрую фею. Ее любили все – даже и самые привередливые обитатели палаты. Любили за то, что она была добра и приветлива, и всегда готова прийти на помощь каждому, кто в этом нуждался.

«Посижу там», – сказал ей Иван Иванович. То есть, у входа в коридор, под оштукатуренной стенкой, выкрашенной каким-то местным Рембрандтом в траурный темно-зеленый цвет. Около этой стенки был поставлен ряд кресел, словно в кинотеатре, и на них сидели больные и их близкие в часы посещений.

Он навещал жену дважды в день – утром и вечером. Приносил ей еду, покупал лекарства в больничной аптеке, прогуливался с ней во дворе.

Она долго не желала ложиться в больницу. Этому предшествовали их бесчисленные походы к всевозможным массажистам, костоправам и целому сонму врачей. Остеохондроз, артрит, боли в голове, спине и ногах – все это были еще лишь одни только первые ласточки. И эскулапы, не будь дураки, качали из них денежки, словно насосы. Наконец ей стало совсем худо, и она сдалась.

И вот теперь, в эту июльскую жару, она лежала в палате для простолюдинов, построенной братьями Тропиниными. 

Иногда ей удавалось забыться непродолжительным сном – как правило, после принятия обезболивающих порошков, или внутривенных вливаний. И тогда боли на какое-то время отступали. В эти драгоценные для нее минуты он не осмеливался тревожить ее сон, и терпеливо ожидал, когда она проснется.

И сейчас он тоже хотел было подождать ее пробуждения в одном из кресел на лестничной площадке, но затем передумал.

Состояние жены внушало ему большие опасения. Не побеседовать ли ему с лечащим врачом, пока она спит?

Момент был подходящим.

Он прошел вглубь коридора, к кармашку у наружной стены. Там стоял стол – такого размера, что за ним можно было бы проводить селекторные совещания. На столешнице стоял белый телефон, стаканчик с ручками, лежали какие-то папки. Сбоку, у печальной темно-зеленой стенки – ряд кресел, и на одном из них томился худощавый мужчина в больничной пижаме. Солнечные лучи вливались в широкое окно, со спины медсестры, восседавшей за этим столом, подобно Клеопатре. Фигура у нее была ладненькая, прическа уложена весьма тщательно, а губы подкрашены не иначе, как самим Рафаэлем. Белый халатик с кокетливыми накладными кармашками тщательно выглажен и накрахмален.

Он остановился у ее стола и спросил:

– Ирина Васильевна у себя?

Она отверзла свои уста и изрекла:

– Да.

– К ней можно зайти?

– Да.

Возможно, это и было неслыханной дерзостью с его стороны, но, тем не менее, он повернулся к ней спиной, сделал два шага по направлению к двери кабинета врача и постучал в нее костяшками пальцев. Затем осторожно потянул за ручку, приоткрыл и проник внутрь.

Ирина Васильевна сидела за своим столом, и перед ней лежали какие-то бумаги. Очевидно, перед тем, как он постучался к ней, она просматривала их.

Увидев его, она приветливо заулыбалась. Как-то слишком уж даже приветливо, и чересчур сладко. Это ему не понравилось.

– Я к вам по поводу Елагиной Тамары Михайловны, ­­– сказал он, подходя к врачу.

Она указала ему на стул возле стола:

– Присаживайтесь.

Ей было, очевидно, не более тридцати пяти лет, но из-за своей полноты она выглядела значительно старше. Лицо – белокожее, щеки упитаны, очень упитаны, редкие с проседью кудряшки волос покрашены в соломенный цвет. Она не слишком-то резво передвигалась на своих распухших ногах, и при ходьбе по лестницам задыхалась – поговаривали, что у нее был сахарный диабет и проблемы с сердцем.

– Меня беспокоит состояние моей супруги, – сказал он, опускаясь на стул. – С каждым днем ей становится все хуже и хуже.

Она кивнула – не поднимая глаз. Улыбка висела на ее лице, как защитная маска у электросварщика.

– Во-первых, она почти ничего не ест.

Опять кивок головы.

– И чего я только не делаю! И творожки ей перетираю со сливками, и фруктовые пюрешки даю – но глотать ей становится все труднее. А уж о том, что в столовой готовят – и говорить нечего. Этого она вообще не может есть. Дал ей вчера выпить немного сладкого сока – так она вдруг стала так задыхаться… насилу откачали.

Опять покачивание головой. И какая-то бледная, вымученная улыбочка:

– Дело в том, что сладкие соки насыщены клейковиной. ­­А она вяжет горло. Нужно было сразу дать ей воды, чтобы промыть гортань.

– Мы так и сделали. 

Они помолчали.

– И с речью у нее проблемы тоже усугубляются.  Язык дрожит, заикается все сильней. Слова уже едва выговаривает.

– Да, – печально качнула головой Ирина Васильевна. – Неприятные симптомы… к сожаленью.

– Совсем ослабла, – продолжил Елагин, –  как с креста снятая стала. Руки – словно плети, ладонь в кулак сжать не может. Может быть, купить ей резиновый шарик, чтобы она упражнения делала?

Ирина Васильевна сдвинула плечами и кисло улыбнулась:

– Не думаю, чтобы это ей помогло.

– А что же может ей помочь? Лекарства, которые вы ей прописали, не дают результатов. У нее сильная отдышка, она то и дело заходится кашлем. Вы говорили, что ей надо почаще гулять на воздухе, чтобы вентилировать легкие. Ну, и пошли мы вчера с ней на прогулку. Прошли метров сто по Николаевскому шоссе, перешли, с горем пополам, переход – и тут ей стало так плохо, что она едва сознание не потеряла. Уж и не знаю, как мне удалось довести ее назад.

– Не надо выходить за пределы больницы, – сказала Ирина Васильевна. –  Гуляйте во дворе.

– Хорошо. Но что же все-таки делать? Есть какие-то методы, чтобы помочь ей?

Улыбочка. Бледная, вымученная улыбочка.

– К сожалению, ничего утешительного я вам сказать не могу. Сегодня, по моей просьбе, её осматривали специалисты из областной больницы. И мои предположения подтвердились… 

– Какие предположения?

Ирина Васильевна продолжала виновато улыбаться, избегая смотреть ему в глаза.

– Ну… Вы знаете… – начала она, – на свете есть много всяких тяжелых болезней… СПИД, туберкулез… –  она тщательно подбирала слова. –  Они у всех на слуху, и их все боятся. Но почти все эти заболевания сейчас уже научились лечить – с большим или меньшим успехом… А есть такие болезни…  очень редкие, и о них мало кто знает… которые, к сожалению, пока не поддаются излечению.

– И?

– И у вашей жены как раз такой случай… к сожалению.    

– Это точно?

– На девяносто девять процентов. Чтобы сказать со стопроцентной уверенностью, необходим полный анализ. Очень дорогостоящий и очень болезненный анализ. Но это будут только дополнительные мучения для вашей жены, и, откровенно говоря, он ничего не даст. Вся симптоматика указывает на то, что помочь мы ей уже не в силах… к сожалению…

– Но, может быть, это у нее последствия инсульта? – сказал Иван Иванович, хватаясь за соломинку.

– Симптомы, действительно, схожие, – кивнула Ирина Васильевна. – И в этом случае это было бы для нее благо. Но я наблюдала ее почти целый месяц, и пришла к выводу, что это не так. И мои коллеги это подтвердили…  к сожалению. 

– Вот как? И что же они подтвердили? Что это за болезнь такая?

– Ну, если в двух словах, то это заболевание центральной нервной системы. В коре головного мозга начинает происходить гибель двигательных нейронов. Почему это происходит, науке пока неизвестно. Строят разные версии, гипотезы, но все это на уровне догадок. Предполагают, что иммунная система, по каким-то причинам, дает сбой и начинает уничтожать свои же нейроны, принимая их за инородные тела. Гибель каждого такого нейрона соответствует одному подергиванию языка, как у вашей жены… или же мышцы. А наблюдаемые нами симптомы – слабость в конечностях, удушье, мышечная атрофия, судороги, нарушения речи и глотания – все они характерны и для других заболеваний, и поэтому диагностика на ранних стадиях сильно осложнена. Но сейчас уже стало очевидно: у вашей жены именно эта редкостная болезнь… к моему глубокому сожалению.

– И что же, никакого выхода нет?

Он всё еще не хотел верить ее словам, надеясь на какое-то чудо. Она отрицательно покачала головой:

– Нет. Это у нас уже не первый такой случай… Каждый год к нам поступает два-три таких больных, и…

Она вымученно улыбнулась. Он опустил голову.

– Мы постараемся, конечно, замедлить течение болезни, облегчить ее страдания, – сказала она. –  Но это все, что можем для нее сделать… К моему сожалению…

Она избегала смотреть на него. Он собрался с духом и спросил:

– И сколько же ей осталась?

В ее больших серых глазах застыла печаль. 

– У каждого больного эта болезнь протекает по-разному. Чаще всего, она длиться три – три с половиной года, от ее начальной стадии. Но учитывая, что у вашей жены уже не начальная стадия… И принимая во внимание ее общее состояние… я думаю… года два…

Она взглянула на поникшего Ивана Ивановича и добавила:

– Или, может быть, два с половиной…

– Понятно… – сказал он.

– Да, не повезло ей… – сказала она, улыбаясь. – Такая хорошая женщина… И мы бы очень хотели ей помочь… Но…

Он вышел из ее кабинета в таком состоянии, как будто ему ударили обухом по голове. Прошел по коридору, не замечая ничего, как бы в тумане. Сошел по лестнице вниз, на первый этаж. Купил в аптечном киоске лекарства. Поднялся опять на этаж и сел в кресло у траурной темно-зеленой стены.

Там он и сидел, уронив голову на грудь, когда около него возникла Катя и сказала:

– Она уже проснулась. Идемте.

Он встал и поплелся за ней.

Она лежала на кровати, как мумия. На исхудавшем лице – ни кровинки. Увидев его, она взволнованно просипела, сильно заикаясь:

– Что, пришел! – в ее карих глазах он вдруг увидел ненависть. ­– Ничего мне от тебя не надо! Можешь уходить!

Он опустился на краешек койки и положил руку на ее иссохшую ладонь, лежавшую на белой простыне. Погладил ее, как ребенка.

– Что с тобой, Томочка? – он мягко улыбнулся.

– Ничего!

– Ну, перестань, перестань, моя хорошая.

– Оставь меня!

Женщины наблюдали за ними со своих коек с неподдельным любопытством.

– Томочка, а я принес тебе творожки, сливки, компотик – он не сладкий…

Он начал выкладывать из пакета продукты и ставить их на тумбочку.

– А еще ты просила меня принести тебе синий халатик и трусики… Вот, посмотри, этот ли халатик ты имела в виду?

Она кивнула ему: мол, этот.

– Может быть, поедим творожка? – предложил он.

Она покачала головой отрицательно.

– Ну, чуть-чуть.

Она снова дала ему знак: не хочу.

– Ну, хорошо, ­–  сказал он. – Ладно. Поедим потом, после прогулки.

Она подняла руку, показывая ему, что хочет встать. Он помог ей подняться, сесть на кровать, надел на ее ноги тапочки. Она указала пальцем на полотенце, висевшее на спинке кровати. Он взял полотенце, мыло и повел ее в туалет.

Через некоторое время они уже спускались на первый этаж. Он держал ее под руку с левой руки, а правой рукой она опиралась на перила лестницы. На ней был ситцевый халатик с цветочками – тот самый, что он принес ей только что, и она двигалась с большим трудом, время от времени, останавливаясь на ступенях, чтобы отдышаться.

Наконец они спустились в вестибюль, пересекли его и, выйдя на крыльцо, сошли во двор.

Было около пяти часов, дневная жара уже спала. От пятиэтажного здания больницы падала густая тень, и в ней лежала полоса асфальта, за которой произрастали вековые деревья. 

Они дошли до ворот по асфальтовой полосе, потом повернули назад, и двинулись в обратном направлении. Приковыляли к другим воротам. Развернулись, легли на прежний курс.

– У тебя, наверное, много дел дома, – сказала она с горечью. – Тебе надо спешить. А ты тут возишься со мной…

– Какие у меня дела? – он удивлённо пожал плечами. – Нет у меня никаких дел. И спешить мне абсолютно некуда. Мы можем гулять с тобой сколько угодно. 

Вчера он застал ее в почти таком же дурном расположении духа, но ему удалось рассеять его. И когда они расставались, она улыбалась ему и глядела на него с нежностью. Утром жена тоже держалась молодцом. Что же произошло теперь?

Вскоре она утомилась и захотела присесть.

Под сенью старой липы, неподалеку от невзрачного беленого здания, стояла лавочка.

– Посидим тут? – спросил он.

Она помотала головой: нет, и он понял, почему.

Это место вызывало у нее неприятные ассоциации – как, впрочем, и у него тоже. Вчера, после их неудачной вылазки за территорию больницы, они присели тут отдохнуть. Но едва она отдышалась, как из мертвецкой (рядом находился морг) вышли две молоденькие медсестры. Они достали сигареты, закурили и начали о чем-то говорить. Ветерок веял в сторону лавочки, девицы стояли в пяти шагах от нее и дымили, как паровозы – разве что дым из ушей не валил. Жена закашлялась, схватилась за грудь и стала задыхаться, но они продолжали курение.

И тут он не удержался и накричал на них. Из мертвецкой вышел какой-то гусь с толстой помятой физиономией и в неряшливом халате – очевидно, их босс. Он наорал заодно и на босса, пригрозил ему пойти к главврачу и накатать на них жалобу.

Босс молчал, как рыба. Вид у него был сонный, флегматичный – словно у марсианина. Поторчав немного у двери, он скрылся в покойницкой. Вслед ним ушли и медсестры. Все это они проделали, как в немом кино. 

Вот потому-то они и миновали эту скамейку. Но другие места были заняты, и на многих из них сидели курящие больные. Она едва волочила ноги, когда им, наконец, удалось найти свободное местечко. Они сели на лавочку. Он обнял ее за плечи и привлек к себе.

– Томочка, – сказал он. – Держись, родная. Я люблю тебя.

В ее карих глазах он увидел невыразимую тоску.

– Ну, что с тобой, моя хорошая, моя родная?

– Ничего…

– Что-то случилось? Скажи.

Она сказала, очень сильно заикаясь:

– Эта корова толстомордая! Она ничего не понимает! Только ходит и лыбится, дура. Все ее лекарства можно выбросить в помойку. Только деньги даром тратим. Сама ничего не знает, так позвала врачей из областной, и сегодня они осматривали меня…

– Так?

– А самый главный из них все покачивал головой, да цокал языком и смотрел на меня так, как будто перед ним уже покойник…

– Ну, ну… – он погладил ее по седой головке. – Не вешай голову, родная…

Она уткнулась ему носом в плечо – жалкая, беспомощная:

– Ваня, спаси меня! Я не хочу умирать!

Литературный конкурс ПЛАНЕТА ПИСАТЕЛЕЙ!